10 октября 1990
5127

1.24

Евгении Николаевне нравилась ее одинокая жизнь в Куйбышеве.
Никогда, пожалуй, она не была так свободна, как сейчас. Ощущение
легкости и свободы возникло у нее, несмотря на тяжесть жизни. Долгое
время, пока не удалось ей прописаться, она не получала карточек и ела один
раз в день в столовой по обеденным талонам. С утра она думала о часе,
когда войдет в столовку и ей дадут тарелку супа.
Она в эту пору мало думала о Новикове. О Крымове она думала чаще и
больше, почти постоянно, но внутренняя, сердечная светосила этих мыслей
была невелика.
Память о Новикове вспыхивала и исчезала, не томила.
Но однажды на улице она издали увидела высокого военного в длинной
шинели, и ей на мгновение показалось, что это Новиков. Ей стало трудно
дышать, ноги ослабели, она растерялась от счастливого чувства, охватившего
ее. Через минуту она поняла, что обозналась, и сразу же забыла свое
волнение.
А ночью она внезапно проснулась и подумала:
"Почему он не пишет, ведь он знает адрес?"
Она жила одна, возле не было ни Крымова, ни Новикова, ни родных. И ей
казалось, что в этом свободном одиночестве и есть счастье. Но ей это
только казалось.
В Куйбышеве в это время находились многие московские наркоматы,
учреждения, редакции московских газет. Это была временная, эвакуированная
из Москвы столица, с дипломатическим корпусом, с балетом Большого театра,
со знаменитыми писателями, с московскими конферансье, с иностранными
журналистами.
Все эти тысячи московских людей ютились в комнатушках, в номерах
гостиниц, в общежитиях и занимались обычными для себя делами - заведующие
отделами, начальники управлений и главных управлений, наркомы руководили
подведомственными им людьми и народным хозяйством, чрезвычайные и
полномочные послы ездили на роскошных машинах на приемы к руководителям
советской внешней политики; Уланова, Лемешев, Михайлов радовали зрителей
балета и оперы; господин Шапиро - представитель агентства "Юнайтед Пресс",
задавал на пресс-конференциях каверзные вопросы начальнику Совинформбюро
Соломону Абрамовичу Лозовскому; писатели писали заметки для отечественных
и зарубежных газет и радио; журналисты писали на военные темы по
материалам, собранным в госпиталях.
Но быт московских людей стал здесь совершенно иным, - леди Крипс, жена
чрезвычайного и полномочного посла Великобритании, уходя после ужина,
который она получала по талону в гостиничном ресторане, заворачивала
недоеденный хлеб и кусочки сахара в газетную бумагу, уносила с собой в
номер; представители мировых газетных агентств ходили на базар, толкаясь
среди раненых, длинно обсуждали качество самосада, крутя пробные
самокрутки, либо стояли, переминаясь с ноги на ногу, в очереди к бане;
писатели, знаменитые хлебосольством, обсуждали мировые вопросы, судьбы
литературы за рюмкой самогона, закусывали пайковым хлебом.
Огромные учреждения втискивались в тесные куйбышевские этажи;
руководители главных советских газет принимали посетителей за столами, на
которых в послеслужебное время дети готовили уроки, а женщины занимались
шитьем.
В этой смеси государственной громады с эвакуационной богемой было нечто
привлекательное.
Евгении Николаевне пришлось пережить много волнений в связи с
пропиской.
Начальник конструкторского бюро, в котором она начала работать,
подполковник Ризин, высокий мужчина с тихим, журчащим голосом, с первых же
дней стал вздыхать об ответственности начальника, принявшего работника с
неоформленной пропиской. Ризин велел ей пойти в милицию, выдал справку о
зачислении на работу.
Сотрудник районного отделения милиции взял у Евгении Николаевны паспорт
и справки, велел прийти за ответом через три дня.
В назначенный день Евгения Николаевна вошла в полутемный коридор, где
сидели ожидавшие приема люди с тем особым выражением лица, какое бывает
лишь у пришедших в милицию по поводу паспортных и прописочных дел. Она
подошла к окошечку. Женская рука с ногтями, покрытыми черно-красным лаком,
протянула ей паспорт, спокойный голос сказал ей:
- Вам отказано.
Она заняла очередь, чтобы поговорить с начальником паспортного стола.
Люди в очереди разговаривали шепотом, оглядываясь на проходивших по
коридору служащих девиц с накрашенными губами, одетых в ватники и сапоги.
Поскрипывая сапогами, неторопливо прошел человек в демисезонном пальто и в
кепке, с выглядывавшим из-под кашне воротом военной гимнастерки, открыл
ключиком то ли английский, то ли французский замок в двери, - это был
Гришин, начальник паспортного стола. Начался прием. Евгения Николаевна
заметила, что люди, дождавшись своей очереди, не радовались, как это
обычно бывает после долгого ожидания, а, подходя к двери, озирались,
словно собираясь в последнюю минуту бежать.
За время ожидания Евгения Николаевна наслушалась рассказов о дочерях,
которых не прописали у матерей, о парализованной, которой было отказано в
прописке у брата, о женщине, приехавшей ухаживать за инвалидом войны и не
получившей прописки.
Евгения Николаевна вошла в кабинет Гришина. Он молча указал ей на стул,
посмотрел ее бумаги, сказал:
- Вам ведь отказано, чего же вы хотите?
- Товарищ Гришин, - проговорила она, и голос ее дрожал, - поймите, ведь
все это время мне не выдают карточек.
Он смотрел на нее неморгающими глазами, его широкое молодое лицо
выражало задумчивое равнодушие.
- Товарищ Гришин, - сказала Женя, - подумайте сами, как получается. В
Куйбышеве есть улица имени Шапошникова. Это мой отец, он один из
зачинателей революционного движения в Самаре, а дочери его вы отказываете
в прописке...
Спокойные глаза Гришина смотрели на нее: он слушал то, что она
говорила.
- Вызов нужен, - сказал он. - Без вызова не пропишу.
- Я ведь работаю в военном учреждении, - сказала Женя.
- По вашим справкам этого не видно.
- А это поможет?
Он неохотно ответил:
- Возможно.
Утром Евгения Николаевна, придя на работу, сказала Ризину, что ей
отказано в прописке, - он развел руками и зажурчал:
- Ах, дурачье, неужели не понимают, что вы для нас с первых дней стали
необходимым работником, что вы выполняете работу оборонного характера.
- Вот-вот, - сказала Женя. - Он сказал, что надо справку о том, что
наше учреждение подведомственно Наркомату обороны. Очень прошу вас,
напишите, я вечером пойду с ней в милицию.
Через некоторое время Ризин подошел к Жене и виноватым голосом сказал:
- Надо, чтобы органы или милиция прислали запрос. Без запроса мне
запрещено писать подобную справку.
Вечером она пошла в милицию и, высидев в очереди, ненавидя себя за
искательную улыбку, стала просить Гришина запросить справку у Ризина.
- Никаких запросов я не собираюсь писать, - сказал Гришин.
Ризин, услышав об отказе Гришина, заохал, проговорил задумчиво:
- Знаете что, попросите его, пусть хотя бы по телефону меня запросит.
На следующий вечер Жене предстояла встреча с московским литератором
Лимоновым, когда-то знавшим ее отца. Сразу же после работы она пошла в
милицию, стала просить у сидевших в очереди, чтобы ей разрешили зайти к
начальнику паспортного стола "буквально на минуточку", лишь задать вопрос.
Люди пожимали плечами, отводили глаза. Она с обидой сказала:
- Ах так, ну что ж, кто последний?..
В этот день милицейские впечатления Жени были особенно тяжелыми. У
женщины с отечными ногами в комнате у начальника паспортного стола
сделался припадок, - она громко вскрикивала: "Я вас умоляю, я вас умоляю".
Безрукий ругался у Гришина в комнате матерными словами, следующий за ним
тоже шумел, донеслись его слова: "Не уйду". Но ушел он очень быстро. Во
время этого шума одного лишь Гришина не было слышно, он ни разу не повысил
голоса, казалось, его не было, - люди одни, сами по себе кричали,
грозились.
Она просидела в очереди полтора часа и снова, ненавидя свое ласковое
лицо и свое торопливое "большое спасибо", ответившие на малый кивок
"садитесь", стала просить Гришина позвонить по телефону ее начальнику, -
Ризин сперва сомневался, имеет ли он право дать справку без письменного
запроса за номером и печатью, но потом согласился, - он напишет справку,
указав: "В ответ на ваш устный запрос от такого-то числа такого-то
месяца".
Евгения Николаевна положила перед Гришиным заранее заготовленную
бумажку, где крупным выпуклым почерком она написала номер телефона, имя,
отчество Ризина, его звание, его должность, а мелким почерком, в скобках:
"Обеденный перерыв от и до". Но Гришин не взглянул на бумажку, положенную
перед ним, сказал:
- Никаких запросов я делать не буду.
- Но почему же? - спросила она.
- Не положено.
- Подполковник Ризин говорит, что без запроса, хотя бы устного, он не
имеет права давать справки.
- Раз не имеет права, пусть не пишет.
- Но как же мне быть?
- А я почем знаю.
Женя терялась от его спокойствия, - если б он сердился, раздражался ее
бестолковостью, казалось, было бы легче. А он сидел, повернувшись
вполоборота, не шевельнув веком, никуда не спешил.
Мужчины, разговаривая с Евгенией Николаевной, всегда замечали, что она
красива, она всегда ощущала это. Но Гришин смотрел на нее так же, как на
старух со слезящимися глазами и на инвалидов, - входя в его комнату, она
уже не была человеком, молодой женщиной, лишь носителем просьбы.
Она терялась от своей слабости, от огромности его железобетонной силы.
Евгения Николаевна шла по улице, спешила, опоздав к Лимонову больше чем на
час, но, спеша, она уже не радовалась предстоящей встрече. Она ощущала
запах милицейского коридора, в глазах ее стояли лица ожидавших, портрет
Сталина, освещенный тусклым электричеством, и рядом Гришин. Гришин,
спокойный, простой, вобравший в свою смертную душу всесилие
государственного гранита.
Лимонов, толстый и высокий, большеголовый, с молодыми юношескими
кудрями вокруг большой лысины, встретил ее радостно.
- А я боялся, что вы не придете, - говорил он, помогая снять Жене
пальто.
Он стал расспрашивать ее об Александре Владимировне:
- Ваша мама еще со студенческих времен для меня стала образцом русской
женщины с мужественной душой. Я о ней всегда в книгах пишу, то есть не
собственно о ней, а вообще, словом, вы понимаете.
Понизив голос и оглянувшись на дверь, он спросил:
- Слышно ли что-нибудь о Дмитрии?
Потом они заговорили о живописи и вдвоем стали ругать Репина. Лимонов
принялся жарить яичницу на электроплитке, сказал, что он лучший специалист
по омлетам в стране, - повар из ресторана "Националь" учился у него.
- Ну как? - с тревогой спросил он, угощая Женю, и, вздохнув, добавил: -
Грешен, люблю пожрать.
Как велик был гнет милицейских впечатлений! Придя в теплую, полную книг
и журналов комнату Лимонова, куда вскоре пришли еще двое пожилых
остроумных, любящих искусство людей, она все время холодеющим сердцем
чувствовала Гришина.
Но велика сила свободного, умного слова, и Женя минутами забывала о
Гришине, о тоскливых лицах в очереди. Казалось, ничего нет в жизни, кроме
разговоров о Рублеве, о Пикассо, о стихах Ахматовой и Пастернака, драмах
Булгакова.
Она вышла на улицу и сразу же забыла умные разговоры.
Гришин, Гришин... В квартире никто не говорил с ней о том, прописана ли
она, никто не требовал предъявления паспорта с штампом о прописке. Но уже
несколько дней ей казалось, что за ней следит старшая по квартире Глафира
Дмитриевна, длинноносая, всегда ласковая, юркая женщина с вкрадчивым,
беспредельно фальшивым голосом. Каждый раз, сталкиваясь с Глафирой
Дмитриевной и глядя в ее темные, одновременно ласковые и угрюмые глаза,
Женя пугалась. Ей казалось, что в ее отсутствие Глафира Дмитриевна с
подобранным ключом забирается к ней в комнату, роется в ее бумагах,
снимает копии с ее заявлений в милицию, читает письма.
Евгения Николаевна старалась бесшумно открывать дверь, ходила по
коридору на цыпочках, боясь встретить старшую по квартире. Вот-вот та
скажет ей: "Что ж это вы нарушаете законы, а я за вас отвечать должна?"
Утром Евгения Николаевна зашла в кабинет к Ризину, рассказала ему о
своей очередной неудаче в паспортном столе.
- Помогите мне достать билет на пароход до Казани, а то меня, вероятно,
погонят на торфоразработки за нарушение паспортного режима.
Она больше не просила его о справке, говорила насмешливо, зло.
Большой красивый человек с тихим голосом смотрел на нее, стыдясь своей
робости. Она постоянно чувствовала на себе его тоскующий, нежный взгляд,
он оглядывал ее плечи, ноги, шею, затылок, и она плечами, затылком
чувствовала этот настойчивый, восхищенный взгляд. Но сила закона,
определявшего движения исходящих и входящих бумаг, видимо, была нешуточная
сила.
Днем Ризин подошел к Жене и молча положил на чертежный лист заветную
справку.
Женя так же молча посмотрела на него, и слезы выступили на ее глазах.
- Я запросил через секретную часть, - сказал Ризин, - но не надеялся и
вдруг получил санкцию начальника.
Сотрудники поздравляли ее, говорили: "Наконец-то кончились ваши
мучения".
Она пошла в милицию. Люди в очереди кивали ей, некоторые стали ей
знакомы, спрашивали: "Ну как?.."
Несколько голосов произнесли: "Пройдите без очереди... у вас ведь
минутное дело, чего же опять ждать два часа".
Конторский стол, несгораемый шкаф, грубо раскрашенный под дерево
коричневыми разводами, не показались ей такими угрюмыми, казенными.
Гришин смотрел, как торопливые пальцы Жени положили перед ним нужную
бумагу, едва заметно, удовлетворенно кивнул:
- Ну что ж, оставьте паспорт, справки, через три дня в приемные часы
получите документы в регистратуре.
Голос его звучал по-обычному, но светлые глаза Гришина, показалось
Жене, приветливо улыбнулись.
Она шла к дому и думала, что Гришин оказался таким же человеком, как
все, - смог сделать хорошее и улыбнулся. Он оказался не бессердечен, - и
ей стало неловко за все то плохое, что она думала о начальнике паспортного
стола.
Через три дня большая женская рука с черно-красными лакированными
ногтями протянула ей из окошечка паспорт с аккуратно вложенными в него
бумагами. Женя прочла четким почерком написанную резолюцию: "В прописке
отказать, как не имеющей отношения к данной жилплощади".
- Сукин сын, - громко сказала Женя и, не имея силы сдержаться,
продолжала: - Издеватель, бездушный мучитель!
Она говорила громко, потрясая в воздухе непрописанным паспортом,
обращаясь к сидевшим в очереди людям, хотела их поддержки, но видела, как
они отворачивались от нее. Дух бунтовщицы вспыхнул на миг в ней, дух
отчаяния и бешенства. Вот так же кричали иногда обезумевшие от отчаяния
женщины в очередях тридцать седьмого года, стоя за справками об осужденных
без права переписки в полутемном приемном зале Бутырской тюрьмы, на
Матросской Тишине в Сокольниках.
Милиционер, стоявший в коридоре, взял Женю за локоть, стал толкать ее к
двери.
- Пустите меня, не трогайте! - и она вырвала руку, оттолкнула его от
себя.
- Гражданка, - сипло сказал он, - прекратите, не вынуждайте на десять
лет!
Ей показалось, что в глазах милиционера мелькнуло сочувственное,
жалостливое выражение.
Она быстро пошла к выходу. По улице, толкая ее, шли люди, все они были
прописаны, имели прикрепленные к распределителям карточки...
Ночью ей снился пожар, она наклонилась над лежащим раненым человеком,
уткнувшимся лицом в землю, пыталась тащить его и понимала, хотя не видела
его лица, что это Крымов.
Она проснулась измученная, подавленная.
"Хоть бы скорей он приехал, - думала она, одеваясь, бормотала: - Помоги
мне, помоги мне".
И ей страстно, до боли захотелось увидеть не Крымова, которого ночью
спасала, а Новикова, таким, каким видела его летом в Сталинграде.
Эта бесправная жизнь без прописки, без карточек, в вечном страхе перед
дворником, управдомом, старшей по квартире Глафирой Дмитриевной была
тяжела, невыносимо мучила. Женя пробиралась на кухню, когда все спали, а
утром старалась умываться до того, как проснутся жильцы. А когда жильцы с
ней заговаривали, голос у нее становился какой-то противно ласковый, не
свой, как у баптистки.
Днем Женя написала заявление об уходе со службы.
Она слышала, что после отказа в паспортном отделе является участковый и
берет подписку о выезде из Куйбышева в трехдневный срок. В тексте подписки
говорилось: "Лица, виновные в нарушении паспортного режима, подлежат..."
Женя не хотела "подлежать...". Она примирилась с тем, что ей нужно выбыть
из Куйбышева. Сразу стало спокойней на душе, мысль о Гришине, о Глафире
Дмитриевне, о ее мягких, как гнилые маслины, глазах перестала томить,
пугать. Она отказалась от беззакония, подчинилась закону.
Когда она написала заявление и собиралась нести его Ризину, ее позвали
к телефону - звонил Лимонов.
Он спросил ее, свободна ли она завтра вечером, приехал человек из
Ташкента и очень смешно рассказывает о тамошней жизни, привез Лимонову
привет от Алексея Толстого. Снова пахнуло на нее другой жизнью.
Женя, хотя не собиралась делать этого, рассказала Лимонову о своих
делах с пропиской.
Он слушал ее, не перебивая, потом сказал:
- Вот история, даже любопытно: у папы собственная улица в Куйбышеве, а
дочку вышибают, отказывают в прописке. Занятно. Занятно.
Он подумал немного и сказал:
- Вот что, Евгения Николаевна, вы свое заявление сегодня не подавайте,
я вечером буду на совещании у секретаря обкома и расскажу ему о вашем
деле.
Женя поблагодарила, но подумала, что Лимонов забудет о ней тут же,
положив телефонную трубку. Но все же заявление она Ризину не передала, а
лишь спросила, сможет ли он через штаб Военного округа достать ей билет на
пароход до Казани.
- Это-то проще простого, - сказал Ризин и развел руками. - Беда с
органами милиции. Да что поделаешь, Куйбышев на особом режиме, у них есть
спецуказание.
Он спросил ее:
- Вы свободны сегодня вечером?
- Нет, занята, - сердито ответила Женя.
Она шла домой и думала, что скоро увидит мать, сестру, Виктора
Павловича, Надю, что в Казани ей будет лучше, чем в Куйбышеве. Она
удивлялась, почему так огорчалась, замирала от страха, входя в милицию.
Отказали - и наплевать... А если Новиков пришлет письмо, можно ведь
попросить соседей - перешлют в Казань.
Утром, едва она пришла на работу, ее вызвали к телефону, и чей-то
любезный голос попросил ее зайти в паспортный стол городской милиции
оформить прописку.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован