12 октября 1990
4915

1.26

Ночью небо над Волгой очистилось от туч. Медленно плыли под звездами холмы, расколотые густой тьмой оврагов.
Изредка проносились метеоры, и Людмила Николаевна беззвучно произносила: "Пусть Толя останется жив".
Это было ее единственное желание, больше она ничего не хотела от неба...
Одно время, еще учась на физмате, она работала вычислительницей в астрономическом институте. Тогда она узнала, что метеоры движутся потоками, встречающими Землю в разные месяцы, - персеиды, ориониды, кажется, еще геминиды, леониды. Она уже забыла, какой поток метеоров встречается с Землей в октябре, в ноябре... Но пусть Толя будет жив!
Виктор упрекал ее в том, что она не любит помогать людям, плохо
относится к его родным. Он считает, - захоти Людмила, Анна Семеновна жила
бы с ними и не осталась бы на Украине.
Когда двоюродного брата Виктора выпустили из лагеря и направляли в
ссылку, она не хотела пустить его ночевать, боялась, что об этом узнает
домоуправление. Она знала: мать помнит, что Людмила жила в Гаспре, когда
отец умирал, и Людмила не прервала отдыха, приехала в Москву на второй
день после похорон.
Мать иногда говорила с ней о Дмитрии, ужасалась тому, что произошло с
ним.
"Он был мальчиком правдивым, прямым, таким он оставался всю жизнь. И
вдруг шпионаж, подготовка убийства Кагановича и Ворошилова... Дикая,
страшная ложь, кому нужна она? Кому нужно губить искренних, честных?.."
Однажды она сказала матери: "Не можешь ты полностью ручаться за Митю.
Невинных не сажают". И сейчас ей вспоминался взгляд, которым посмотрела на
нее мать.
Как-то она сказала матери о жене Дмитрия:
- Я ее всю жизнь терпеть не могла, скажу тебе откровенно, я и теперь ее
терпеть не могу.
И сейчас ей вспомнился ответ матери:
- Да ты понимаешь, что это все значит: сажать жену на десять лет за
недонесение на мужа!
Потом ей вспомнилось, она как-то принесла домой щенка, найденного на
улице, и Виктор не хотел взять этого щенка, и она крикнула ему:
- Жестокий ты человек!
А он ответил ей:
- Ах, Люда, я не хочу, чтобы ты была молода и красива, я одного хочу,
чтобы у тебя было доброе сердце не только к кошкам и собакам.
Сейчас, сидя на палубе, она вспоминала, впервые не любя себя, не желая
обвинять других, горькие слова, которые ей пришлось выслушать в своей
жизни... Когда-то муж, смеясь, сказал по телефону: "С тех пор, как мы
взяли котенка, я слышу ласковый голос жены".
Мать ей как-то сказала: "Люда, как это ты можешь отказывать нищим, -
ведь подумай: голодный просит у тебя, у сытой..."
Но она не была скупой. Она любила гостей, ее обеды были знамениты среди
знакомых.
Никто не видел, как она плакала, сидя ночью на палубе. Пусть, пусть она
черства, она забыла все, что учила, она ни к чему не пригодна, она никому
уже не может нравиться, растолстела, волосы серые от седины, и высокое
давление, муж ее не любит, поэтому она и кажется ему бессердечной. Но лишь
бы Толя был жив! Она готова все признать, покаяться во всем плохом, что ей
приписывают близкие, - только бы он был жив!
Почему она все время вспоминает своего первого мужа? Где он, как найти
его? Почему она не написала его сестре в Ростов, теперь-то не напишешь -
немцы. Сестра бы ему сообщила о Толе.
Шум пароходной машины, подрагивания палубы, всплеск воды, мерцание
звезд в небе, - все смешалось и слилось, и Людмила Николаевна задремала.
Приближалось время рассвета. Туман колыхался над Волгой, и казалось,
все живое утонуло в нем. И вдруг взошло солнце, - словно взрыв надежды!
Небо отразилось в воде, и темная осенняя вода задышала, и солнце словно
вскрикивало на речной волне. Береговой откос был круто просолен ночным
морозом, и как-то особенно весело смотрели среди инея рыжие деревья.
Налетел ветер, исчез туман, мир стал стеклянный, пронзительно прозрачный,
и не было тепла ни в ясном солнце, ни в синеве воды и неба.
Земля была огромна, и даже лес на ней не стоял без края, видны были и
начало его и конец, а земля все длилась, тянулась.
И таким же огромным и вечным, как Земля, было горе.
Она видела ехавших в Куйбышев в каютах первого класса наркоматовских
руководителей, в бекешах защитного цвета, в шапках из серого полковничьего
каракуля. В каютах второго класса ехали ответственные жены, ответственные
тещи, по чину обмундированные, словно имелась особая форма для жен, своя
для тещ и свекровей. Жены - в меховых шубках, с белыми пуховыми платками,
тещи и матери - в синих суконных шубах с черными каракулевыми воротниками,
с коричневыми платками. С ними ехали дети со скучными недовольными
глазами. Через окна кают видны были продукты, следовавшие вместе с этими
пассажирами, - опытный глаз Людмилы легко определял содержимое мешков; в
кошелках, в запаянных банках, темных больших бутылках с засургученными
горлышками плыли вниз по Волге мед, топленое масло. По отрывкам разговоров
гулявших по палубе классных пассажиров ясно было, что их всех занимает и
волнует идущий из Куйбышева московский поезд.
Людмиле казалось, что женщины безразлично смотрят на красноармейцев и
лейтенантов, сидящих в коридорах, точно у них не было на войне сыновей и
братьев.
Когда передавали утреннее сообщение "От Советского Информбюро", они не
стояли под рупором вместе с красноармейцами, пароходными матросами, а,
щурясь заспанными глазами на громкоговоритель, пробирались по своим делам.
От матросов Людмила узнала, что весь пароход был дан для семей
ответственных работников, возвращающихся через Куйбышев в Москву, и что в
Казани по приказу военных властей на него произвели посадку воинских
команд и гражданских лиц. Законные пассажиры устроили скандал,
отказывались пустить военных, звонили по телефону уполномоченному
Государственного Комитета Обороны.
Нечто непередаваемо странное было в виноватых лицах красноармейцев,
едущих под Сталинград и чувствующих, что они стеснили законных пассажиров.
Людмиле Николаевне казались невыносимыми эти спокойные женские глаза.
Бабушки подзывали внуков и, продолжая разговор, привычным движением совали
во внучачьи рты печенье. А когда из расположенной на носу каюты вышла на
палубу прогуливать двух мальчиков приземистая старуха в шубе из колонка,
женщины торопливо кланялись ей, улыбались, а на лицах государственных
мужей появлялось ласковое и беспокойное выражение.
Объяви сейчас радио об открытии второго фронта, о том, что прорвана
блокада Ленинграда, - никто из них не дрогнет, но скажет им кто-либо, что
в московском поезде отменен международный вагон, и все события войны будут
поглощены великими страстями мягких и жестких плацкарт.
Удивительно! Ведь Людмила Николаевна своим обмундированием - серой
каракулевой шубой, пуховым платком, походила на пассажиров первого и
второго класса. Ведь недавно и она переживала плацкартные страсти,
возмущалась, что Виктору Павловичу для поездки в Москву не дали билета в
мягкий вагон.
Она рассказала лейтенанту-артиллеристу, что ее сын, лейтенант
артиллерист, лежит с тяжелыми ранениями в саратовском госпитале Она
говорила с больной старухой о Марусе и о Вере, о свекрови, пропавшей на
оккупированной территории. Ее горе было такое же, как горе, вздыхавшее на
этой палубе, горе, которое всегда находило свою дорогу от госпиталей, от
фронтовых могил к деревенским избам, к стоящему на безымянном пустыре
безномерному бараку.
Уходя из дома, она не взяла с собой кружку, не взяла хлеба; казалось,
что она всю дорогу не будет ни есть, ни пить.
Но на пароходе с самого утра ей мучительно захотелось есть, и Людмила
поняла, что ей круто придется. На второй день пути красноармейцы,
сговорившись с кочегарами, сварили в машинном отделении суп с пшеном,
позвали Людмилу и ей налили в котелок супа.
Людмила сидела на пустом ящике и хлебала из чужого котелка чужой ложкой
обжигающий суп.
- Хорош супчик! - сказал ей один из кашеваров и, так как Людмила
Николаевна молчала, задорно спросил ее: - А не так разве, не наваристый?
Именно в этом требовании похвалы, обращенном к человеку, которого
красноармеец накормил, и ощущалась простодушная широта.
Она помогла бойцу заправить пружину в неисправный автомат, чего не мог
сделать даже старшина с орденом Красной Звезды.
Людмила Николаевна, прислушавшись к спору лейтенантов-артиллеристов,
взяла карандаш и помогла им вывести тригонометрическую формулу.
После этого случая лейтенант, звавший ее "гражданочкой", неожиданно
спросил, как ее зовут по имени и отчеству. А ночью Людмила Николаевна
ходила по палубе.
Река дышала ледяным холодом, из тьмы налетал низовой, безжалостный
ветер. А над головой светили звезды, и не было утешения и покоя в этом
жестоком, из огня и льда небе, стоявшем над ее несчастной головой.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован