14 октября 1990
4425

1.28

Грубо и жестоко встретил Людмилу Николаевну Саратов.
Сразу же на пристани она столкнулась с каким-то одетым в шинель пьяным
человеком; споткнувшись, он толкнул ее и выругал грязными словами.
Людмила Николаевна стала взбираться по крутому, замощенному булыжником
взвозу и остановилась, тяжело дыша, оглянулась. Пароход белел внизу между
пристанских серых амбаров и, словно поняв ее, негромко, отрывисто
протрубил: "Иди уж, иди". И она пошла.
При посадке в трамвай молодые женщины с молчаливой старательностью
отпихивали старых и слабых. Слепой в красноармейской шапке, видимо,
недавно выпущенный из госпиталя, не умея еще одиноко нести свою слепоту,
переминался суетливыми шажками, дробно постукивал палочкой перед собой. Он
по-детски жадно ухватился за рукав немолодой женщины. Она отдернула руку,
шагнула, звеня по булыжнику подкованными сапогами, и он, продолжая
цепляться за ее рукав, торопливо объяснял:
- Помогите произвести посадку, я из госпиталя.
Женщина ругнулась, пихнула слепого, он потерял равновесие, сел на
мостовую.
Людмила поглядела на лицо женщины.
Откуда это нечеловеческое выражение, что породило его, - голод в 1921
году, пережитый ею в детстве; мор 1930 года? Жизнь, полная по края нужды?
На мгновение слепой обмер, потом вскочил, закричал птичьим голосом. Он,
вероятно, с невыносимой пронзительностью увидел своими слепыми глазами
самого себя в съехавшей набок шапке, бессмысленно машущего палкой.
Слепой бил палкой по воздуху, и в этих круговых взмахах выражалась его
ненависть к безжалостному, зрячему миру. Люди, толкаясь, лезли в вагон, а
он стоял, плача и вскрикивая. А люди, которых Людмила с надеждой и любовью
объединила в семью труда, нужды, добра и горя, точно сговорились вести
себя не по-людски. Они точно сговорились опровергнуть взгляд, что добро
можно заранее уверенно определить в сердцах тех, кто носит замасленную
одежду, у кого потемнели в труде руки.
Что-то мучительное, темное коснулось Людмилы Николаевны и одним своим
прикосновением наполнило ее холодом и тьмой тысячеверстных, нищих русских
просторов, ощущением беспомощности в жизненной тундре.
Людмила переспросила кондукторшу, где нужно сходить, и та спокойно
проговорила:
- Я уже объявляла, оглохла, что ли?
Пассажиры, стоявшие в трамвайном проходе, не отвечали на вопрос, сходят
ли они, как окаменели, не желали подвинуться.
Когда-то Людмила училась в подготовительном "азбучном" классе
саратовской женской гимназии. Зимним утром она сидела за столом, болтая
ногами, и пила чай, а отец, которого она обожала, намазывал ей маслом
кусок теплого калача... Лампа отражалась в толстой щеке самовара, и не
хотелось уходить от теплой руки отца, от теплого хлеба, от тепла самовара.
И казалось, в ту пору не было в этом городе ноябрьского ветра, голода,
самоубийц, умирающих в больницах детей, а одно лишь тепло, тепло, тепло.
Здесь на кладбище была похоронена ее старшая сестра Соня, умершая от
крупа, - Александра Владимировна назвала ее Соней в честь Софьи Львовны
Перовской. На этом же кладбище, кажется, и дедушка похоронен.
Она подошла к трехэтажному школьному зданию, то был госпиталь, где
лежал Толя.
У двери не стоял часовой, и ей показалось, что это хорошая примета. Она
ощутила госпитальный воздух, такой тягучий и липкий, что даже измученные
морозом люди не радовались его теплу, а вновь хотели уйти от него на
мороз. Она прошла мимо уборных, где сохранились дощечки "для мальчиков" и
"для девочек". Она прошла по коридору, и на нее пахнули кухни, она прошла
еще дальше и через запотевшее окно разглядела сложенные во внутреннем
дворе прямоугольные ящики-гробы, и снова, как у себя в передней с
нераспечатанным письмом, она подумала: "О Боже, если б сейчас упасть
мертвой". Но она пошла большими шагами дальше, ступила на ковровую серую
дорожку и, пройдя мимо тумбочек со знакомыми ей комнатными растениями -
аспарагусами, филодендронами, - подошла к двери, на которой рядом с
дощечкой "четвертый класс" висела сделанная от руки надпись:
"регистратура".
Людмила взялась за ручку двери, и солнечный свет, прорвавшись сквозь
тучи, ударил в окна, и все вокруг засияло.
А спустя несколько минут разговорчивый писарь, перебирая карточки в
длинном сиявшем на солнце ящике, говорил ей:
- Так-так, значит, Шапошников А. Вэ... Анатолий Вэ... так... ваше
счастье, что не встретили нашего коменданта, не раздевши, в пальто, он бы
вам дал жизни... так-так... ну вот, значит, Шапошников... Да-да, он самый,
лейтенант, правильно.
Людмила смотрела на пальцы, вытаскивающие карточку из длинного
фанерного ящика, и казалось, она стоит перед Богом, и в его воле сказать
ей слово жизни либо слово смерти, и вот он на миг замешкался, не решил
еще, жить ее сыну или умереть.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован