18 октября 1990
4083

1.33

Людмила Николаевна подошла к могильному холмику и прочла на фанерной
дощечке имя своего сына и его воинское звание.
Она ясно ощутила, что волосы ее под платком стали шевелиться, чьи-то
холодные пальцы перебирали их.
Рядом, вправо и влево, вплоть до ограды, широко стояли такие же серые
холмики, без травы, без цветов, с одним только стрельнувшим из могильной
земли прямым деревянным стебельком. На конце этого стебелька имелась
фанерка с именем человека. Фанерок было много, и их однообразие и густота
напоминали строй щедро взошедших на поле зерновых...
Вот она наконец нашла Толю. Много раз она старалась угадать, где он,
что он делает и о чем думает, - дремлет ли ее маленький, прислонившись к
стенке окопа, идет ли по дороге, прихлебывает чай, держа в одной руке
кружку, в другой кусочек сахара, бежит ли по полю под обстрелом... Ей
хотелось быть рядом, она была нужна ему, - она бы долила чаю в кружку,
сказала бы "съешь еще хлеба", она бы разула его и обмыла натертую ногу,
обмотала бы ему шею шарфом... И каждый раз он исчезал, и она не могла
найти его. И вот она нашла Толю, но она уже не нужна была ему.
Дальше видны были могилы с дореволюционными гранитными крестами.
Могильные камни стояли, как толпа стариков, никому не нужных, для всех
безразличных, - одни повалились набок, другие беспомощно прислонились к
стволам деревьев.
Казалось, небо стало какое-то безвоздушное, словно откачали из него
воздух, и над головой стояла наполненная сухой пылью пустота. А беззвучный
могучий насос, откачавший из неба воздух, все работал, работал, и уже не
стало для Людмилы не только неба, но и не стало веры и надежды, - в
огромной безвоздушной пустоте остался лишь маленький, в серых смерзшихся
комьях, холм земли.
Все живое - мать, Надя, глаза Виктора, военные сводки, - все перестало
существовать.
Живое стало неживым. Живым во всем мире был лишь Толя. Но какая тишина
стояла кругом. Знает ли он уже, что она пришла...
Людмила опустилась на колени, легонько, чтобы не причинить сыну
беспокойства, поправила дощечку с его именем, он всегда сердился, когда
она поправляла воротничок его куртки, провожая его на занятия.
- Вот я пришла, а ты, верно, думал, что это мама не идет...
Она заговорила вполголоса, боясь, что ее услышат люди за кладбищенской
оградой.
По шоссе неслись грузовики, темная гранитовая поземка кружилась,
дымясь, по асфальту, кудрявясь, завиваясь... Шли, гремя солдатскими
сапогами, молочницы с бидонами, люди с мешками, бежали школьники в
ватниках и в зимних солдатских шапках.
Но полный движения день казался ей туманным видением.
Какая тишина.
Она говорила с сыном, вспоминала подробности его прошедшей жизни, и эти
воспоминания, существовавшие лишь в ее сознании, заполняли пространство
детским голосом, слезами, шелестом книг с картинками, стуком ложечки о
край белой тарелки, жужжанием самодельных радиоприемников, скрипом лыж,
скрипом лодочных уключин на дачных прудах, шорохом конфетных бумажек,
мельканием мальчишеского лица, плеч и груди.
Его слезы, огорчения, его хорошие и плохие поступки, оживленные ее
отчаянием, существовали, выпуклые, осязаемые.
Не воспоминания об ушедшем, а волнения действительной жизни охватили
ее.
Зачем читать всю ночь при этом ужасном свете, что ж это, в такие
молодые годы начать носить очки...
Вот он лежит в легонькой бязевой рубахе, босой, как же не дали одеяла,
земля совершенно ледяная, и по ночам сильный мороз.
Неожиданно у Людмилы хлынула носом кровь. Платок сделался тяжелый, весь
вымок. У нее закружилась голова, в глазах помутилось, и короткое мгновение
казалось, что она теряет сознание. Она зажмурила глаза, а когда открыла
их, мир, оживленный ее страданием, уже исчез, лишь серая пыль,
подхваченная ветром, кружилась над могилами: то одна, то другая могила
начинали дымиться.
Живая вода, что хлынула поверх льда и вынесла из тьмы Толю, сбежала,
исчезла, вновь отодвинулся тот мир, который на миг, сбив оковы, сам хотел
стать действительностью, мир, созданный отчаянием матери. Ее отчаяние,
подобно Богу, подняло лейтенанта из могилы, заполнило пустоту новыми
звездами.
В эти прошедшие минуты он один жил на свете, и благодаря ему было все
остальное.
Но могучая сила матери не удержала огромные людские толпы, моря,
дороги, землю, города в подчинении перед мертвым Толей.
Она поднесла платок к глазам, глаза были сухи, а платок мокрый от
крови. Она ощущала, что лицо у нее запачкано в липкой крови, и сидела,
ссутулясь, смирясь, не по своей воле делая маленькие, первые движения к
осознанию того, что Толи нет.
Людей в госпитале поражало ее спокойствие, ее вопросы. Они не понимали,
что она не могла ощутить того, что было им очевидно, - отсутствие Толи
среди живущих. Ее чувство к сыну было таким сильным, что мощь
совершившегося ничего не могла поделать с этим чувством, - он продолжал
жить.
Она была безумна, никто не видел этого. Наконец она нашла Толю. Так
кошка, найдя своего мертвого котенка, радуется, облизывает его.
Долгие муки проходит душа, пока годами, иногда десятилетиями, камень за
камнем, медленно воздвигает свой могильный холмик, сама в себе приходит к
чувству вечной потери, смиряется перед силой произошедшего.
Ушли, закончив работу, бойцы трудового батальона, собралось уходить
солнце, и тени от могильных фанерок вытянулись. Людмила осталась одна.
Она подумала, что о смерти Толи надо сообщить родным, отцу в лагерь.
Обязательно отцу. Родному отцу. О чем он думал перед операцией? Как его
кормили, с ложечки? Спал ли он хоть немножко, на боку, на спине? Он любит
воду с лимоном и сахаром. Каким лежит он сейчас, бритая ли у него голова?
Должно быть, от нестерпимой душевной боли кругом делалось все темней и
темней.
Ее поразила мысль о вечности ее горя - умрет Виктор, умрут внуки ее
дочери, а она все будет горевать.
И когда чувство тоски стало так невыносимо, что сердце не могло
выдержать ее, снова растворилась грань между действительностью и миром,
жившим в душе Людмилы, и вечность отступила перед ее любовью.
Зачем, подумала она, сообщать о смерти Толи родному отцу, Виктору, всем
близким, ведь еще ничего не известно наверное. Лучше выждать, может быть,
все еще будет совершенно по-иному.
Она шепотом сказала:
- И ты никому не говори, еще ничего не известно, все еще будет хорошо.
Людмила прикрыла полой пальто Толины ноги. Она сняла платок с головы и
прикрыла им плечи сына.
- Господи, да нельзя же так, почему не дали одеяла. Хоть ноги получше
закрой.
Она забылась, в полусне продолжала говорить с сыном, упрекала его за
то, что письма его такие короткие. Она просыпалась, поправляла на нем
сброшенный ветром платок.
Как хорошо, что они вдвоем, никто не мешает им. Его никто не любил. Все
говорили, что он некрасив, - у него оттопыренные толстые губы, он странно
ведет себя, бессмысленно вспыльчив, обидчив. И ее никто не любил, все
близкие видели в ней одни лишь недостатки... Мой бедный мальчик, робкий,
неуклюжий, хороший сыночек... Он один любил ее, и теперь, ночью, на
кладбище, он один с ней, он никогда не оставит ее, и когда она будет
никому не нужной старухой, он будет любить ее... какой он не
приспособленный к жизни. Никогда ни о чем не попросит, застенчивый,
смешной; учительница говорит, что в школе он стал посмешищем, - его
дразнят, выводят из себя, и он плачет, как маленький. Толя, Толя, не
оставляй меня одну.
А затем пришел день, - красное, ледяное зарево разгоралось над
заволжской степью. С ревом проехал грузовик по шоссе.
Безумие ушло. Она сидела рядом с могилой сына. Тело Толи засыпано
землей. Его нет.
Она видела свои грязные пальцы, валявшийся на земле платок, у нее
онемели ноги, она ощущала, что лицо ее запачкано. В горле першило.
Ей было все равно. Скажи ей кто-нибудь, что кончилась война, что умерла
ее дочь, очутись рядом с ней стакан горячего молока, кусок теплого хлеба,
она бы не шевельнулась, не протянула бы руки. Она сидела без тревоги, без
мыслей. Все было безразлично, не нужно. Одна лишь ровная мука сжимала
сердце, давила на виски. Люди из госпиталя, врач в белом халате что-то
говорили о Толе, она видела их разевающиеся рты, но не слушала их слов. На
земле лежало письмо, выпавшее из кармана пальто, то, что она получила из
госпиталя, и ей не хотелось поднять его, стряхнуть с него пыль. Не было
мыслей о том, как Толя двухлетним, косолапо переваливаясь, ходил терпеливо
и настойчиво следом за кузнечиком, прыгавшим с места на место, и о том,
что она не спросила сестру, как лежал он утром, перед операцией, в
последний день своей жизни, - на боку, на спине. Она видела дневной свет,
она не могла его не видеть.
Вдруг ей вспомнилось: Толе исполнилось три года, вечером пили чай со
сладким пирогом, и он спросил: "Мама, почему темно, ведь сегодня день
рождения?"
Она видела ветви деревьев, блещущий под солнцем полированный
кладбищенский камень, дощечку с именем сына, - "Шапошн" было написано
крупно, а "иков" лепилось мелко, буква к букве. Она не думала, у нее не
было воли. Ничего у нее не было.
Она встала, подняла письмо, стряхнула закоченевшими руками комки земли
с пальто, очистила его, обтерла туфли, долго вытряхивала платок, пока он
вновь не побелел. Она надела на голову платок, краешком его сняла пыль с
бровей, обтерла губы, подбородок от пятен крови. Она пошла в сторону
ворот, не оглядываясь, не медленно и не быстро.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован