22 октября 1990
4919

1.37

Викторов, еще подходя к аэродрому, понял, что произошли какие-то важные события. Машины "бэзэ" [бензозаправщики] разъезжали по летному полю, техники, мотористы из батальона аэродромного обслуживания суетились около самолетов, стоявших под маскирующими их сетками. Обычно молчаливый движок рации стучал четко и сосредоточенно.
"Ясно", - подумал Викторов, ускоряя шаги.
И тут же все подтвердилось, ему встретился лейтенант Соломатин с
розовыми пятнами ожога на скуле и сказал:
- Выходим из резерва, есть приказ.
- К фронту? - спросил Викторов.
- А куда, к Ташкенту? - спросил Соломатин и пошел в сторону деревни.
Он, видимо, был расстроен, - у него завязалось серьезное дело с
хозяйкой по квартире, и сейчас он, должно быть, спешил к ней.
- Делиться будет Соломатин: избу бабе, корову себе, - проговорил рядом
с Викторовым знакомый голос. Это шел по тропинке лейтенант Еремин, с
которым Викторов ходил в паре.
- Куда нас, Ерема? - спросил Викторов.
- Может, Северо-Западный пойдет в наступление. Сейчас командир дивизии
на Эр-пятом пришел. У меня пилот знакомый на "Дугласе" в штабе Воздушной,
можно спросить. Он все знает.
- Чего спрашивать, скажут сами.
А тревога уже охватила не только штаб и летчиков на аэродроме, но и
деревню. Черноглазый, пухлогубый младший лейтенант Король, самый молодой
летчик в полку, нес по улице постиранное и отглаженное белье, поверх белья
лежала коврижка и узелок сухих ягод.
Над Королем подшучивали, что хозяйки - две вдовые старухи - баловали
его коврижками. Когда он уходил на задания, старухи шли к аэродрому,
встречали его на полпути - одна высокая, прямая, другая с согнутой спиной,
- он шел между ними, злой, смущенный, избалованный мальчик, и летчики
говорили, что Король ходит в звене с восклицательным и вопросительным
знаками.
Командир эскадрильи Ваня Мартынов вышел из дома в шинели, неся в одной
руке чемоданчик, в другой парадную фуражку, которую, боясь помять, не
вкладывал в чемодан. Рыжая хозяйская дочь без платка, с самодельной
завивкой смотрела ему вслед таким взором, что уж лишним было бы
рассказывать и о ней и о нем.
Хроменький мальчик отрапортовал Викторову, что политрук Голуб и
лейтенант Ваня Скотной, с которыми он вместе квартировал, ушли с вещами.
Викторов перебрался на эту квартиру несколько дней назад, до этого он
жил с Голубом у плохой хозяйки, женщины с высоким выпуклым лбом и с
выпуклыми желтыми глазами, - посмотрев в эти глаза, человеку делалось не
по себе.
Чтобы избавиться от постояльцев, она напускала в избу дыма, а однажды
подсыпала им золы в чай. Голуб уговаривал Викторова написать рапорт об
этой хозяйке комиссару полка, но Викторов не хотел писать рапорта.
- Хай ее холера задушит, - согласился Голуб и добавил слова, которые
слышал от матери, еще мальчиком: - До нашего берега що пристанет - як не
гивно, то триска.
Они перебрались на новую квартиру, она показалась им раем. Но вот в раю
побыть пришлось недолго.
Вскоре и Викторов с вещевым мешком и продавленным чемоданчиком шел мимо
высоких, словно двухэтажных, серых изб, хромой мальчик прыгал рядом,
нацеливаясь подаренной ему Викторовым трофейной кобурой в кур, в кружащие
над лесом самолеты. Он прошел мимо избы, откуда Евдокия Михеевна
выкуривала его дымом, и увидел за мутным стеклом ее неподвижное лицо.
Никто не заговаривал с ней, когда она, неся от колодца два деревянных
ведра, останавливалась передохнуть. Не было у нее ни коровы, ни овцы, ни
стрижей под крышей. Голуб расспрашивал о ней, пытался выявить ее кулацкую
родословную, но оказалось, что она из бедняцкой семьи. Женщины говорили,
что после смерти мужа она словно помешалась: забралась в холодное осеннее
время в озеро и просидела в нем сутки. Мужики ее силой вытащили оттуда.
Но, говорили женщины, она и до смерти мужа, и до замужества была
неразговорчива.
Вот идет Викторов по улице лесной деревни, и через несколько часов он
улетит навсегда отсюда, и все это - гудящий лес, деревня, где лоси заходят
на огороды, папоротник, желтые натеки смолы, река, кукушки - перестанет
для него существовать. Исчезнут старики, девчонки, разговоры о том, как
проводили коллективизацию, рассказы о медведях, отнимавших у баб лукошки с
малиной, о мальчишках, наступавших голой пяткой на гадючьи головки...
Исчезнет эта деревня, странная для него и необычная, вся обращенная к
лесу, как был обращен к заводу рабочий поселок, где он родился и вырос.
А потом истребитель приземлится, и вмиг возникнет, станет новый
аэродром, сельский или заводской поселок со своими старухами, девчонками,
со своими слезами и шутками, котами с лысыми от шрамов носами, со своими
рассказами о прошлом, о сплошной коллективизации, со своими плохими и
хорошими квартирными хозяйками.
И красавец Соломатин, на новом положении, в свободную минутку наденет
фуражку, пройдется по улице, споет под гитару и сведет с ума девчонку.
Командир полка майор Закаблука с бронзовым лицом и бритым белым
черепом, гремя пятью орденами Красного Знамени, переминаясь на кривых
ногах, зачитал летчикам приказ о выходе из резерва, сказал, что ночевать
приказывает в блиндажах и что порядок следования будет объявлен перед
вылетом на аэродроме.
Затем он сказал, что отлучаться из аэродромных блиндажей командование
запрещает и с нарушителями шуток не будет.
- Щоб мне не спали в воздухе, а хорошо выспались пэрэд полетом, -
объяснил он.
Заговорил комиссар полка Берман, которого не любили за высокомерие,
хотя он умел толково и красиво говорить о тонкостях летного дела. Особенно
плохо стали относиться к Берману после случая с летчиком Мухиным. У Мухина
завязалась любовная история с красивой радисткой Лидой Войновой. Их роман
всем нравился, - едва была свободная минута, они встречались, ходили
гулять к реке и шли, всегда взявшись за руки. Над ними даже не смеялись,
так уже все было ясно в их отношениях.
И вдруг пошел слух, и шел этот слух от самой Лиды, она рассказала
подруге, а от подруги пошло по полку, - во время очередной прогулки Мухин
изнасиловал Воинову, угрожал ей огнестрельным оружием.
Берман, узнав об этом деле, разъярился и проявил столько энергии, что в
течение десяти дней Мухин был судим трибуналом и приговорен к расстрелу.
Перед исполнением приговора в полк прилетел член Военного совета
Воздушной армии, генерал-майор авиации Алексеев, и стал выяснять
обстоятельства мухинского преступления. Лида вогнала генерала в полное
смущение, стала перед ним на колени, умоляла поверить, что все дело против
Мухина - нелепая ложь.
Она рассказала ему всю историю, - они лежали с Мухиным на лесной
поляне, целовались, потом она задремала, и Мухин, желая подшутить над ней,
незаметно просунул ей между колен револьвер, выстрелил в землю. Она
проснулась, вскрикнула, и Мухин снова стал с ней целоваться. А уж в
передаче, шедшей от подруги, которой Лида все это рассказала, дело
выглядело совсем жутко. Правда во всей истории была лишь одна, необычайно
простая, - ее любовь с Мухиным. Все разрешилось благополучно, приговор
отменили, Мухина перевели в другой полк.
Вот с тех пор летчики не любили Бермана.
Как-то в столовой Соломатин сказал, что русский человек так бы не
поступил.
Кто-то из летчиков, кажется, Молчанов, ответил, что есть плохие люди
среди всех наций.
- Вот возьми Короля, еврей, а с ним в паре хорошо ходить. Идешь на
задание и знаешь - в хвосте сидит такой друг, в котором уверен, - сказал
Ваня Скотной.
- Ну какой же Король еврей? - сказал Соломатин. - Король - это свой
парень, я в нем в воздухе уверен больше, чем в себе. Он у меня над Ржевом
"мессера" из-под самого хвоста вымел. И я два раза бросал несчастного,
подбитого фрица из-за Борьки Короля. А знаешь сам, я забываю мать родную,
когда в бой иду.
- Тогда как же получается, - сказал Викторов, - если еврей хороший, ты
говоришь - он не еврей.
Все рассмеялись, а Соломатин сказал:
- Ладно, а вот Мухину смешно не было, когда ему Берман расстрел пришил.
В это время в столовую вошел Король, и кто-то из летчиков его участливо
спросил:
- Слушай, Боря, ты еврей?
Король смутился и ответил:
- Да, еврей.
- Это точно?
- Вполне точно.
- Обрезанный?
- Да ну тебя к черту, - ответил Король. Все стали снова смеяться.
А когда летчики шли с аэродрома в деревню, Соломатин пошел рядом с
Викторовым.
- Знаешь, - сказал он, - ты напрасно речи произносил. Когда я работал
на мыловаренном заводе, у нас жидов полно было, - все начальство;
насмотрелся я на этих самуилов абрамовичей, - и уж один за другого,
круговая порука, будь уверен.
- Да что ты пристал, - пожал плечами Викторов, - что ты меня к ним в
коллегию записываешь?
Берман заговорил о том, что в жизни летного состава открывается новая
эра, кончилась жизнь в резерве. Это все понимали и без него, но слушали со
вниманием, не проскользнет ли в его речи намека, - останется ли полк на
Северо-Западном фронте и лишь переведут его под Ржев, перебросят ли на
запад, на юг?
Берман говорил:
- Итак, у боевого летчика качество первое - знать матчасть, знать так,
чтобы играть ею; второе - любовь к своей машине, любить ее, как сестру,
как мать; третье - смелость, а смелость - это холодный ум и горячее
сердце. Четвертое - чувство товарищества, оно воспитывается всей нашей
советской жизнью; пятое - беззаветность в бою! Успех - в слетанности пар!
Следи за ведущим! Настоящий летчик и на земле всегда думает, разбирает
прошлый бой, прикидывает: "Эх, так бы лучше, эх, не так бы надо!"
Летчики с фальшивым выражением интереса глядели на комиссара и тихонько
переговаривались.
- Может, на эскорт "дугласов", что везут продукты в Ленинград? - сказал
Соломатин, у которого в Ленинграде была знакомая.
- На Московское направление? - сказал Молчанов, чьи родные жили в
Кунцеве.
- А может, под Сталинград? - проговорил Викторов.
- Ну, это вряд ли, - сказал Скотной.
Ему было безразлично, куда бросят полк, - все близкие его находились на
оккупированной Украине.
- А ты, Боря, куда летишь? - спросил Соломатин. - В свою еврейскую
столицу, Бердичев?
Вдруг темные глаза Короля совсем потемнели от бешенства, и он внятно
матерно выругался.
- Младший лейтенант Король! - крикнул комиссар.
- Слушаюсь, товарищ батальонный комиссар...
- Молчать...
Но Король уже и так молчал.
Майор Закаблука отличался как знаменитый знаток и любитель матерного
слова и из-за того, что боевой летчик матюгнулся в присутствии начальства,
не стал бы поднимать историю. Он сам каждое утро грозно кричал своему
ординарцу: "Мазюкин... твою в бога, веру... - и совершенно мирно
заканчивал: - Дай-ка мне полотенце".
Однако, зная кляузный нрав комиссара, командир полка боялся тут же
амнистировать Короля. Берман в рапорте описал бы, как Закаблука
дискредитировал перед летным составом политическое руководство. Берман уже
писал в политотдел, что Закаблука завел в резерве личное хозяйство, пил
водку с начальником штаба и имел связь с зоотехником Женей Бондаревой из
местного населения.
Поэтому командир полка начал издалека. Он грозно, хрипло закричал:
- Как стоите, младший лейтенант Король? Два шага вперед! Что за
разгильдяйство?
Потом он повел дело дальше.
- Политрук Голуб, доложите комиссару, по какой причине Король нарушил
дисциплину.
- Разрешите доложить, товарищ майор, он поругался с Соломатиным, а
почему, я не слышал.
- Старший лейтенант Соломатин!
- Есть, товарищ майор!
- Доложите. Не мне! Батальонному комиссару!
- Разрешите доложить, товарищ батальонный комиссар?
- Докладывайте, - кивнул Берман, не глядя на Соломатина. Он ощутил, что
командир полка гнет какую-то свою линию. Он знал, что Закаблука отличался
необычайной хитростью и на земле, и в воздухе, - там, наверху, он лучше
всех умел быстро разгадать цель, тактику противника, перехитрить его
хитрости. А на земле он знал, что сила начальства в слабостях, а слабость
подчиненных в их силе. И он умел, когда нужно, и прикинуться, и казаться
простачком, и угодливо хохотать над глупой остротой, сказанной глупым
человеком. И он умел держать в руках отчаянных воздушных лейтенантов.
В резерве Закаблука проявил склонность к сельскому хозяйству, главным
образом к животноводству и птицеводству. Он занимался и заготовками
плодоягодных культур: устраивал наливки из малины, солил и сушил грибы.
Его обеды славились, и командиры многих полков любили в свободные часы
подскочить к нему на У-2, выпить и закусить. Но майор не признавал пустого
хлебосольства.
Берман знал еще одно свойство майора, делающее отношения с ним особенно
трудными: расчетливый, осторожный и хитрый Закаблука был одновременно
почти безумным человеком, идя напролом, уже не жалел своей жизни.
- С начальством спорить все равно, что ссать против ветра, - говорил он
Берману и вдруг совершал безумный, идущий наперекор его же пользе
поступок, комиссар только ахал.
Когда случалось им обоим находиться в хорошем настроении, они,
разговаривая, подмигивали друг другу, похлопывали один другого по спине
или по животу.
- Ох, и хитрый мужик у нас комиссар, - говорил Закаблука.
- Ох, и силен наш героический майор, - говорил Берман.
Закаблука не любил комиссара за елейность, за трудолюбие, с которым он
вписывал в донесения каждое неосторожное слово; он высмеивал в Бермане его
слабость к хорошеньким девочкам, его любовь к вареной курице - "дайте мне
ножку" - и равнодушие к водке, он осуждал его безразличие к житейским
обстоятельствам других людей и умение создать для самого себя сносные
бытовые условия. Он ценил в Бермане ум, готовность пойти на конфликт с
начальством ради пользы дела, храбрость, - иногда, казалось, сам Берман не
понимал, как легко может потерять жизнь.
И вот эти два человека, собираясь вести на линию боев воздушный полк,
искоса поглядывая друг на друга, слушали, что говорит лейтенант Соломатин.
- Я должен прямо сказать, товарищ батальонный комиссар, это по моей
вине Король нарушил дисциплину. Я над ним подсмеивался, он терпел, а
потом, конечно, забылся.
- Что вы ему сказали, отвечайте комиссару полка, - перебил Закаблука.
- Тут ребята гадали, куда полк пойдет, на какой фронт, а я Королю
говорю: ты, наверно, в свою столицу, на Бердичев, хочешь?
Летчики поглядывали на Бермана.
- Не понимаю, в какую столицу? - сказал Берман и вдруг понял.
Он смутился, все почувствовали это, и особенно командира полка
поразило, что это случилось с человеком, подобным лезвию опасной бритвы.
Но дальнейшее тоже было удивительно.
- Ну что ж тут такого? - сказал Берман. - А если бы вы, Король, сказали
Соломатину, который, как известно, происходит из села Дорохове
Ново-Рузского района, что он хочет воевать над селом Дорохове, что ж, он
должен был бить вас за это по морде? Странная местечковая этика,
несовместимая со званием комсомольца.
Он говорил слова, которые всегда неотвратимо, с какой-то
гипнотизирующей силой действовали на людей. Все понимали, что Соломатин
хотел обидеть и обидел Короля, а Берман уверенно объяснял летчикам, что
Король не изжил националистических предрассудков и его поведение есть
пренебрежение дружбой народов. Ведь не надо Королю забывать, что именно
фашисты используют националистические предрассудки, играют на них.
Все, что говорил Берман, само по себе было справедливо и верно.
Революция, демократия родили идеи, о которых он говорил сейчас
взволнованным голосом. Но сила Бермана в эти минуты заключалась в том, что
не он служил идее, она служила ему, его сегодняшней нехорошей цели.
- Видите, товарищи, - сказал комиссар. - Там, где нет идейной ясности,
нет и дисциплины. Этим и объясняется сегодняшний поступок Короля.
Он подумал и добавил:
- Безобразный поступок Короля, безобразное, несоветское поведение
Короля.
Тут уж, конечно, Закаблука не мог вмешаться, проступок Короля комиссар
связал с вопросом политическим, и Закаблука знал, что ни один строевой
командир никогда не посмеет вмешаться в действия политических органов.
- Вот какое дело, товарищи, - сказал Берман и, помолчав некоторое
время, чтобы увеличить впечатление от своих слов, закончил: -
Ответственность за это безобразие ложится на непосредственного виновника,
но она ложится и на меня, комиссара полка, не сумевшего помочь летчику
Королю изжить в себе отсталое, отвратительное, националистическое. Вопрос
серьезней, чем казалось мне вначале, поэтому я не буду сейчас наказывать
Короля за совершенное им нарушение дисциплины. Но я принимаю на себя
задачу перевоспитания младшего лейтенанта Короля.
Все зашевелились, поудобней усаживаясь, почувствовали: обошлось.
Король посмотрел на Бермана, и что-то было такое в его взгляде, отчего
Берман поморщился, дернул плечом и отвернулся.
А вечером Соломатин сказал Викторову:
- Видишь, Леня, у них всегда так, - один за другого, шито-крыто;
попался бы ты или Ваня Скотной на таком деле, - закатал бы, будь уверен,
Берман в штрафное подразделение.

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован