25 октября 1990
6437

1.40

Ночью у зека Абарчука был приступ тоски. Не той привычной и угрюмой
лагерной тоски, а обжигающей, как малярия, заставляющей вскрикивать,
срываться с нар, ударять себя по вискам, по черепу кулаками.
Утром, когда заключенные поспешно и одновременно неохотно собирались на
работу, сосед Абарчука, газовый десятник, кавалерийский комбриг времен
гражданской войны, длинноногий Неумолимов спросил:
- Что это ты мотался так ночью? Баба снилась? Ржал даже.
- Тебе бы только баба, - ответил Абарчук.
- А я думал, ты во сне плачешь, - сказал второй сосед по нарам,
придурок Монидзе, член президиума Коммунистического интернационала
молодежи, - я тебя разбудить хотел.
А третий лагерный друг Абарчука, фельдшер Абраша Рубин, ничего не
заметил и сказал, когда они выходили в морозную тьму:
- Мне, знаешь, сегодня снился Николай Иванович Бухарин, будто он
приехал к нам в Институт красной профессуры веселый, живой, и идет дикий
шум по поводу теории Енчмена.
Абарчук пришел на работу в инструментальный склад. Пока его помощник
Бархатов, зарезавший когда-то с целью грабежа семью из шести человек,
растапливал печь кедровыми чурками - отходами от лесопильной рамы, Абарчук
перекладывал инструменты, лежавшие в ящиках. Ему казалось, что колючая
острота напильников и резцов, напитавшихся обжигающим холодом, передает
чувство, испытанное им ночью.
День ничем не отличался от предыдущих. Бухгалтер прислал с утра
утвержденные техотделом заявки дальних лагпунктов. Надо было отобрать
материалы и инструменты, упаковать их в ящики, составить сопроводительные
ведомости. Некоторые посылки были некомплектны, и требовалось составление
особых актов.
Бархатов, как всегда, ничего не делал, и заставить его работать нельзя
было. Он, приходя на склад, занимался лишь вопросами питания, и сегодня он
с утра варил в котелке суп из картофеля и капустных листьев. На минуту
забежал к Бархатову профессор латыни из Харьковского фармацевтического
института - посыльный при первой части, и дрожащими красными пальцами
высыпал на стол немного грязного пшена. Бархатов за какие-то дела брал с
него калым.
Днем Абарчука вызвали в финчасть - в отчете не сходились цифры. Зам.
нач. финчасти кричал на него, грозился написать рапорт начальнику. От этих
угроз Абарчуку стало тошно. Один, без помощника, он не справлялся с
работой, а пожаловаться на Бархатова он не смел. Он устал, боялся потерять
работу кладовщика, попасть опять в шахту или на лесоповал. Он уж поседел,
сил стало мало... Вот, наверное, и от этого охватила его тоска - жизнь
ушла под сибирский лед.
Когда он вернулся из финчасти, Бархатов спал, подложив под голову
валенки, видимо, принесенные ему кем-то из уголовников; рядом с его
головой стоял пустой котелок, к щеке прилипло трофейное пшено.
Абарчук знал, что Бархатов иногда уносит со склада инструменты,
возможно, валенки появились в результате обменных операций со складским
имуществом. А когда Абарчук однажды, недосчитавшись трех напильников,
сказал: "Как не стыдно во время Отечественной войны воровать дефицитный
металл", - Бархатов ему ответил: "Ты, вошь, молчи. А то знаешь!"
Абарчук не смел прямо будить Бархатова и стал греметь, перекладывать
ленточные пилы, кашлять, уронил на пол молоток. Бархатов проснулся,
спокойными, недовольными глазами следил за ним.
Потом он негромко сказал:
- Малый со вчерашнего эшелона рассказывал, - есть лагеря хуже Озерных.
Зека в кандалах, полчерепа побритые. Фамилий нет, одни номера понашиты на
груди, на коленях, а на спине бубновый туз.
- Брехня, - сказал Абарчук.
Бархатов мечтательно сказал:
- Надо бы всех фашистов политических туда собрать, а тебя, падло,
первым, чтобы не будил меня.
- Простите, гражданин Бархатов, я нарушил ваш покой, - сказал Абарчук.
Он очень боялся Бархатова, но иногда не мог справиться со своим
раздражением.
В час смены на склад зашел черный от угольной пыли Неумолимов.
- Ну как соревнование? - спросил Абарчук. - Включается народ?
- Разворачиваем. Уголек-то на военные нужды идет, - это все понимают.
Плакаты сегодня из КВЧ принесли: поможем Родине ударным трудом.
Абарчук вздохнул, сказал:
- Знаешь, надо написать труд о лагерной тоске. Одна тоска давит, вторая
наваливается, третья душит, дышать не дает. А есть такая особая, которая
не душит, не давит, не наваливается, а изнутри разрывает человека, вот как
разрывает глубинных чудовищ давление океана.
Неумолимов грустно улыбнулся, но зубы его не блеснули белизной, они у
него были порченые, сливались по цвету с углем.
Бархатов подошел к ним, и Абарчук, оглянувшись, сказал:
- Всегда ты так бесшумно ходишь, я вздрагиваю даже: вдруг уж ты рядом.
Бархатов, человек без улыбки, озабоченно проговорил:
- Я схожу на продсклад, не возражаешь?
Он ушел, и Абарчук сказал своему другу:
- Вспомнил ночью сына от первой жены. Он, наверное, на фронт пошел.
Он наклонился к Неумолимову.
- Мне хочется, чтобы парень вырос хорошим коммунистом. Я вот думал,
встречусь с ним, скажу ему: помни, судьба твоего отца - случай, мелочь.
Дело партии - святое дело! Высшая закономерность эпохи!
- Он твою фамилию имеет?
- Нет, - ответил Абарчук, - я считал, что из него вырастет мещанин.
Накануне вечером и ночью он думал о Людмиле, ему хотелось видеть ее. Он
искал обрывки московских газет, вдруг прочтет: "лейтенант Анатолий
Абарчук". И ему станет ясно, что сын захотел носить фамилию отца.
Впервые в жизни ему захотелось жалости к себе, и он представлял, как
подойдет к сыну, дыхание прервется, и он покажет рукой на горло: "Не могу
говорить".
Толя обнимет его, и он положит голову сыну на грудь и заплачет, без
стыда, горько, горько. И они так будут долго стоять, сын выше его на
голову...
Сын постоянно думал об отце. Он разыскал товарищей отца, узнал, как
отец участвовал в боях за революцию. Толя скажет: "Папа, папа, ты совсем
белый стал, какая у тебя худая, морщинистая шея... Все эти годы ты
боролся, ты вел великую, одинокую борьбу".
Во время следствия его кормили три дня соленым и не давали воды, били.
Он понял, что дело не в том, чтобы заставить его подписать показания о
диверсиях и о шпионаже, и не в том, чтобы он оговорил людей. Главное было
в том, чтобы он усомнился в правоте дела, которому отдал жизнь. Когда шло
следствие, ему казалось, что он попал в руки бандитов и стоит добиться
встречи с начальником отдела - и бандит-следователь будет схвачен.
Но шло время, и он увидел, что дело не только в нескольких садистах.
Он узнал законы эшелона и законы арестантского пароходного трюма. Он
видел, как уголовные проигрывали в карты не только чужие вещи, но и чужую
жизнь. Он видел жалкий разврат, предательство. Он видел уголовную Индию,
истеричную, кровавую, мстительную, суеверную, невероятно жестокую. Он
видел страшные побоища между "суками" - работающими и "ворами" -
ортодоксами, отказывающимися от работы.
Он говорил: "Зря не сажают", считал, что посажена по ошибке маленькая
кучка людей, в том числе и он, остальные репрессированы за дело, - меч
правосудия покарал врагов революции.
Он видел угодливость, вероломство, покорность, жестокость... Он называл
эти черты родимыми пятнами капитализма и считал, что их несли на себе
бывшие люди, белые офицеры, кулачье, буржуазные националисты.
Его вера была непоколебима, его преданность партии - беспредельна...
Неумолимов, собираясь уходить со склада, неожиданно сказал:
- Да, забыл, ведь тебя тут один спрашивал.
- Это где же?
- Со вчерашнего эшелона. Их на работу распределяли. Один тебя спросил.
Я говорю: "Случайно знаю, я с ним случайно четвертый год рядом на нарах
сплю". Он мне назвался, но фамилия вылетела из головы.
- А он какой по виду? - спросил Абарчук.
- Да знаешь, плюгавенький, шрам на виске.
- Ох! - вскрикнул Абарчук. - Неужели Магар?
- Во-во.
- Да это же мой старший товарищ, учитель мой, он меня в партию ввел! О
чем он спрашивал? Что говорил?
- Обычное спрашивал, - какой у тебя срок? Я сказал: просил пять,
получил десять. Теперь, говорю, кашлять стал, освободится досрочно.
Абарчук, не слушая Неумолимова, повторял:
- Магар, Магар... Он работал одно время в ВЧК... Это был особый
человек, знаешь, особый. Все товарищу отдаст, шинель зимой с себя снимет,
последний кусок хлеба товарищу отдаст. А умен, образованный. И чистых
пролетарских кровей, сын керченского рыбака.
Он оглянулся и наклонился к Неумолимову.
- Помнишь, мы говорили, коммунисты в лагере должны создать организацию,
помогать партии, а Абрашка Рубин спросил: "Кого же в секретари?" Вот его.
- А я за тебя голосну, - сказал Неумолимов, - я его не знаю. Где
найдешь его, - десять машин с людьми пошли на лагпункты, наверное, и он
поехал.
- Ничего, найдем, ах, Магар, Магар. Значит, спрашивал обо мне?
Неумолимов сказал:
- Чуть не забыл, зачем к тебе шел. Дай мне бумаги чистой. Вот память
стала.
- Письмо?
- Нет, заявление Семе Буденному. На фронт буду проситься.
- Не пустят.
- Меня Сема помнит.
- Политических в армию не берут. Вот дадут наши шахты больше угля, и за
это бойцы спасибо скажут, там и твоя доля будет.
- Я в войска хочу.
- Тут Буденный не поможет. Я Сталину писал.
- Не поможет? Шутишь, - Буденный! Иль тебе бумаги жалко? Я бы не стал
просить, но мне в КВЧ бумаги не дают. Я свою норму использовал.
- Ладно, дам листик, - сказал Абарчук.
У него имелось немного бумаги, за которую он не должен был
отчитываться. А в КВЧ бумагу давали счетом, и надо было потом показывать,
на что Использована она.
Вечером в бараке шла обычная жизнь.
Старый кавалергард Тунгусов, моргая глазами, рассказывал бесконечную
историю-роман: уголовные внимательно слушали, почесываясь, и одобрительно
покачивали головами. Тунгусов плел путаную, замысловатую баланду, всаживая
в нее имена знакомых балерин, знаменитого Лоуренса, описания дворцов,
события из жизни трех мушкетеров, плавание жюль-верновского Наутилуса.
- Постой, постой, - сказал один из слушателей, - как же она перешла
границу Персии, ты вчера говорил - ее легавые отравили?
Тунгусов помолчал, кротко посмотрел на критика, потом бойко проговорил:
- Положение Надин лишь казалось безнадежным. Усилия тибетского врача,
влившего в ее полуоткрытые губы несколько капель драгоценного отвара,
добытого из синих высокогорных трав, вернули ей жизнь. К утру она
настолько оправилась, что могла передвигаться по комнате без посторонней
помощи. Силы возвращались к ней.
Объяснение удовлетворило слушателей.
- Ясно... дуй дальше, - сказали они.
В углу, который назывался - колхозный сектор, хохотали, слушая старого
глупостника, немецкого старосту Гасюченко, нараспев говорящего похабные
частушки:

- Гол сыдор, макотер
Дид на печки...

Дальше шли такие рифмы, что слушатели изнемогали от смеха. Страдающий
от грыжи московский журналист и писатель, добрый, умный и робкий человек,
медленно жевал белый сухарь - он накануне получил посылку от жены. Видимо,
вкус и хруст сухаря напоминали ему прошлую жизнь - в глазах его стояли
слезы.
Неумолимов спорил с танкистом, попавшим в лагерь за убийство из
низменных побуждений. Танкист развлекал слушателей, глумился над
кавалерией, а Неумолимов, бледный от ненависти, кричал ему:
- Мы своими клинками, знаешь, чего делали в двадцатом году!
- Знаю, кур ворованных кололи. Одна машина KB всю вашу Первую конную
завернуть может. Вы гражданскую войну с отечкой не сравнивайте.
Молодой вор Колька Угаров приставал к Абраше Рубину, уговаривал его
сменять ботинки на рваные, с оторванными подметками тапочки.
Рубин, чуя беду, нервно зевал, оглядывался на соседей, ища поддержки.
- Смотри, жид, - говорил похожий на поворотливого, светлоглазого дикого
кота Колька, - смотри, падло, ты мне последние нервы треплешь.
Потом Угаров сказал:
- Почему ты мне освобождения не подписал от работы?
- Ты ведь здоров, я не имею права.
- Не подпишешь?
- Коля, милый, клянусь тебе, я бы с радостью, но не могу.
- Не подпишешь?
- Ну, пойми. Неужели ты думаешь, если б я мог...
- Ладно. Все.
- Постой, постой, пойми меня.
- Я понял. Теперь ты поймешь.
Обрусевший швед Штеддинг, о нем говорили, что он действительно шпион,
отрываясь на миг от картины, которую он рисовал на куске картона,
выданного ему в культурно-воспитательной части, поглядел на Кольку, на
Рубина, покачал головой и снова обратился к картине. Картина называлась
"Тайга-матушка". Штеддинг не боялся уголовных - они почему-то не трогали
его.
Когда Колька отошел, Штеддинг сказал Рубину:
- Безумно ведете себя, Абрам Ефимович.
Не боялся уголовных и белорус Конашевич, он до лагеря был авиационным
механиком на Дальнем Востоке, завоевал в тихоокеанском флоте звание
чемпиона по боксу в полутяжелом весе. Конашевича уголовные уважали, но он
никогда не вступался за тех, кого воры обижали.
Абарчук медленно шел по узкому проходу между двухэтажными
нарами-крестами, тоска вновь охватила его. Дальний конец стометрового
барака тонул в махорочном тумане, и каждый раз казалось, что, дойдя до
барачного горизонта, Абарчук увидит новое, но было все то же, - тамбур,
где под деревянными желобами-умывальниками стирали портянки заключенные,
прислоненные к штукатуренной стене швабры, крашеные ведра, матрасики на
нарах, набитые вылезавшими сквозь мешковину стружками, ровный гул
разговоров, испитые, все под один цвет лица заключенных.
Большинство зека, ожидая вечернего отбоя, сидели на нарах, говорили о
супе, о бабах, о нечестности хлебореза, о судьбе своих писем Сталину и
заявлений в Прокуратуру СССР, о новых нормах для отбойки и откатки угля, о
сегодняшнем морозе, о завтрашнем морозе.
Абарчук шел медленно, слушая обрывки разговоров, - и казалось, все одна
и та же нескончаемая беседа длится годами среди тысяч людей на этапах, в
эшелонах, в лагерных бараках - у молодых о бабах, у стариков о еде.
Особенно было нехорошо, когда о женщинах жадно говорили старики, а о
вкусной вольной еде - молодые ребята.
Проходя мимо нар, где сидел Гасюченко, Абарчук ускорил шаги, - старый
человек, чью жену дети и внуки зовут "мама", "бабушка", нес такое, что
страшно делалось.
Скорей бы отбой, - лечь на нары, закрыть голову ватником, не видеть, не
слышать.
Абарчук посмотрел на дверь, - вот войдет Магар. Абарчук уговорит
старосту, их положат рядом, и ночами они будут беседовать, откровенно,
искренно, - два коммуниста, учитель и ученик, члены партии.
На нарах, где размещались хозяева барака - бригадир угольной бригады
Перекрест, Бархатов, староста барака Зароков, устроили пирушку. Шестерка -
перекрестовский холуй, плановик Желябов, постелил на тумбочке полотенце,
раскладывая сало, селедку, пряники - калым, полученный Перекрестом с тех,
кто работал в его бригаде.
Абарчук прошел мимо хозяйских нар, чувствуя, как замирает сердце, -
вдруг окликнут, позовут. Очень хотелось поесть вкусненького. Подлец
Бархатов! Ведь делает все, что хочет на складе, ведь Абарчук знает, что он
ворует гвозди, украл три напильника, но ни слова не заявил на вахте... мог
бы подозвать: "Эй, заведующий, присядь с нами". И, презирая себя, Абарчук
чувствовал, что не только желание поесть, но и другое чувство волнует его,
- мелкое и подлое лагерное чувство. Побыть в кругу сильных, по-простому
разговаривать с Перекрестом, перед которым трепетал весь огромный лагерь.
И Абарчук подумал о себе - падло. И тут же думал о Бархатове - падло.
Его не позвали, позвали Неумолимова, и, улыбаясь коричневыми зубами,
пошел к нарам кавалерийский комбриг, кавалер двух орденов Красного
Знамени. Улыбающийся человек, подходивший к воровскому столу, двадцать лет
тому назад вел в бой кавалерийские полки добывать мировую коммуну...
Зачем он говорил Неумолимову сегодня о Толе, о самом своем дорогом.
Но ведь и он шел в бой за коммуну, и он из своего кабинета на
кузбасской стройке рапортовал Сталину, и он волновался, окликнут ли его,
когда потупившись, с деланно безразличным лицом, проходил мимо тумбочки,
покрытой вышитым грязным полотенцем.
Абарчук подошел к нарам Монидзе, тот штопал носок, и сказал:
- Знаешь, что я подумал. Я уже завидую не тем, кто на воле. Я завидую
тем, кто попал в немецкий концлагерь. Как хорошо! Сидеть и знать, что бьет
тебя фашист. У нас ведь самое страшное, самое трудное, - свои, свои, свои,
у своих.
Монидзе поднял на него печальные большие глаза и сказал:
- А мне сегодня Перекрест сказал: "Имей в виду, кацо, дам тебе кулаком
по черепу, доложу на вахте, и мне благодарность будет, - ты последний
изменник".
Абраша Рубин, сидевший на соседних нарах, сказал:
- И не это самое плохое.
- Да, да, - сказал Абарчук, - видел, как комбриг обрадовался, когда его
позвали?
- А ты огорчился, что не тебя позвали? - сказал Рубин.
Абарчук с той особой ненавистью, которая рождается болью от
справедливого упрека и подозрения, сказал:
- Читай свою душу, а в мою не лезь.
Рубин по-куриному полузакрыл глаза:
- Я? Я даже огорчаться не смею. Я низшая секта, неприкасаемый. Слышал
мой разговор с Колькой?
- Не то, не то, - отмахнулся Абарчук, встал и вновь зашагал в сторону
тамбура по проходу между нарами, и вновь до него доходили слова длинной,
не имеющей конца беседы.
- Борщ со свининкой и в будни, и в праздники.
- У нее грудь, ты не поверишь.
- А я по-простому - баранину с кашей, зачем мне ваши майонезы,
граждане...
Он снова вернулся к нарам Монидзе, присел, прислушался к разговору.
Рубин говорил:
- Я не понял его, почему он сказал: "Станешь композитором". А это он
имел в виду стукачей - пишут оперу, ну оперуполномоченному.
Монидзе, продолжая штопать, сказал:
- Ну его к черту, стучать - последнее дело.
- Как стучать? - сказал Абарчук. - Ты ведь коммунист.
- Такой же, как ты, - ответил Монидзе, - бывший.
- Я не бывший, - сказал Абарчук, - и ты не бывший.
И опять Рубин обозлил его, высказав справедливое подозрение, которое
всегда оскорбительней и тяжелей несправедливого:
- Тут дело не в коммунизме. Надоели кукурузные помои три раза в день. Я
этот суп видеть не могу. Это - за. А против - не хочется, чтобы ночью
сделали темную, а утром нашли, как Орлова в уборной, спущенным в очко.
Слышал мой разговор с Колькой Угаровым?
- Головой вниз, ногами вверх! - сказал Монидзе и стал смеяться, должно
быть потому, что смеяться было нечему.
- Ты что ж, считаешь, мной руководят животные инстинкты? - спросил
Абарчук и почувствовал истерическое желание ударить Рубина.
Он снова сорвался с места и пошел по бараку.
Конечно, надоела кукурузная болтушка. Сколько уж дней он гадает о
грядущем обеде в день Октябрьской революции: рагу из овощей, макароны
по-флотски, запеканка?
Конечно, от оперуполномоченного многое зависит, и таинственны, туманны
дорожки к высотам жизни - зав. баней, хлеборез. Ведь он может работать в
лаборатории, - белый халат, заведующая вольнонаемная, не зависеть от
уголовных, он может работать в плановом отделе, заведовать шахтой... Но
Рубин не прав. Рубин хочет унизить, Рубин подрывает силу, ищет в человеке
то, что воровски прокрадывается из подсознания. Рубин диверсант.
Всю жизнь Абарчук был непримиримым к оппортунистам, ненавидел
двурушников и социально чуждых.
Его душевная сила, его вера были в праве суда. Он усомнился в жене и
расстался с ней. Он не поверил, что она воспитает сына непоколебимым
борцом, и он отказал сыну в своем имени. Он клеймил тех, кто колебался,
презирал нытиков, проявлявших слабость маловеров. Он предавал суду
итээровцев, тосковавших в Кузбассе по московским семьям. Он засудил сорок
социально неясных рабочих, подавшихся со стройки в деревни. Он отрекся от
мещанина отца.
Сладко быть непоколебимым. Совершая суд, он утверждал свою внутреннюю
силу, свой идеал, свою чистоту. В этом была его утеха, его вера. Он ни
разу не уклонился от партийных мобилизаций. Он добровольно отказался от
партмаксимума. В его самоотречении было его самоутверждение. В своей
неизменной гимнастерке и сапогах он ходил на работу, на заседания коллегии
наркомата, в театр, гулял в Ялте по набережной, когда партия послала его
лечиться. Он хотел походить на Сталина.
Теряя право судить, он терял себя. И Рубин чувствовал это. Почти каждый
день он намекал на слабости, на трусость, на жалкие желания,
прокрадывающиеся в лагерную душу.
Позавчера он сказал:
- Бархатов снабжает складским металлом шпану, а наш Робеспьер молчит.
Цыпленки тоже хочут жить.
Когда Абарчук, готовясь осудить кого-нибудь, ощущал, что он и сам
подсуден, начинал колебаться, его охватывало отчаяние; он терял себя.
Абарчук остановился у нар, где старый князь Долгорукий говорил с
молодым профессором экономического института Степановым. Степанов вел себя
в лагере надменно, отказывался вставать, когда в барак входило начальство,
открыто высказывал несоветские взгляды. Он гордился тем, что в отличие от
массы политических заключенных сидел за дело: написал статью под
заголовком: "Государство Ленина - Сталина" и давал ее читать студентам. Не
то третий, не то четвертый читатель донес на него.
Долгорукий вернулся в Советский Союз из Швеции, До Швеции он долго жил
в Париже и стосковался по родине. Через неделю после возвращения он был
арестован. В лагере он молился, дружил с сектантами и писал стихи
мистического содержания.
Сейчас он читал Степанову стихи.
Абарчук, опершись плечом на перекрещенные доски, набитые между нарами
первого и второго этажа, послушал чтение. Долгорукий, полузакрыв глаза,
читал дрожащими, потрескавшимися губами. И негромкий голос его был
дрожащий и потрескавшийся.

- Я не сам ли выбрал час рожденья,
Год и область, царство и народ,
Чтоб пройти все муки и крещенья
Совести, огня и вод.
Апокалиптическому зверю
Вверженный в зияющую пасть,
Павший ниже, чем возможно пасть,
В гноище и смраде - верю!
Верю в правоту верховных сил,
Расковавших древние стихии,
И из недр обугленной России
Говорю: Ты прав, что так судил!
Надо до алмазного закала
Прокалить всю толщу бытия.
Если ж дров в плавильной печи мало,
Господи, вот плоть моя!

Окончив чтение, он продолжал сидеть с полузакрытыми глазами, и губы его
продолжали беззвучно шевелиться.
- Мура, - сказал Степанов, - декадентство.
Долгорукий показал бледной, бескровной рукой вокруг себя.
- Вы видите, куда привели русских людей Чернышевский и Герцен. Помните,
что писал Чаадаев в своем третьем философском письме?
Степанов учительским тоном сказал:
- Вы в своем мистическом мракобесии мне так же противны, как и
организаторы этого лагеря. И вы, и они забываете о третьем, самом
естественном пути России: пути демократии, свободы.
Абарчук уже не раз спорил со Степановым, но теперь ему не хотелось
вмешиваться в разговор, клеймить в Степанове врага, внутреннего эмигранта.
Он прошел в угол, где молились баптисты, послушал их бормотание.
В это время раздался зычный голос старосты Зарокова:
- Встать!
Все повскакивали с мест, - в барак вошло начальство. Скосив глаза,
Абарчук видел бледное длинное лицо стоявшего, руки по швам,
фитиля-доходяги Долгорукого, губы его шептали. Он, вероятно, повторял свои
стихи. Рядом сидел Степанов, он, как всегда, из анархических побуждений не
подчинялся разумным правилам внутреннего распорядка.
- Шмон, шмон, - шептали заключенные.
Но обыска не было. Два молодых конвойных солдата в красно-синих
фуражках прошли меж нарами, оглядывая заключенных.
Поравнявшись со Степановым, один из них сказал:
- Сидишь, профессор, жопу боишься простудить.
Степанов, повернув свою курносую, широкую морду, громким голосом
попугая ответил заученную фразу:
- Гражданин начальник, прошу обращаться ко мне на "вы", я являюсь
политическим заключенным.
Ночью в бараке произошло ЧП, - был убит Рубин.
Убийца приставил к его уху во время сна большой гвоздь и затем сильным
ударом вогнал гвоздь в мозг. Пять человек, в том числе Абарчук, были
вызваны к оперуполномоченному. Опера, видимо, интересовало происхождение
гвоздя. Такие гвозди недавно поступили на склад, и с производства на них
еще не было требований.
Во время умывания Бархатов стал у деревянного желоба рядом с Абарчуком.
Повернув к нему свое мокрое лицо. Бархатов, слизывая капли с губ, тихо
сказал:
- Запомни, падло, если стукнешь оперу - мне ничего не будет. А тебя
пришью в эту же ночь, да так, что лагерь содрогнется.
Вытеревшись полотенцем, он заглянул своими спокойными промытыми водой
глазами в глаза Абарчука и, прочтя в них то, что хотел прочесть, пожал
Абарчуку руку.
В столовой Абарчук отдал Неумолимову свою миску кукурузного супа.
Неумолимов дрожащими губами сказал:
- Вот зверь. Абрашу нашего! Какой человек! - и придвинул к себе
абарчуковский суп.
Абарчук молча встал из-за стола.
При выходе из столовой толпа расступилась, в столовую шел Перекрест.
Переступая порог, он нагнулся, лагерные потолки не были рассчитаны на его
рост.
- Сегодня у меня рождение. Приходи гулять. Водочки выпьем.
Ужасно! Десятки людей слышали ночную расправу, видели человека,
подошедшего к нарам Рубина.
Что стоило вскочить, поднять по тревоге барак. Сотни сильных людей,
объединившись, могли за две минуты справиться с убийцей, спасти товарища.
Но никто не поднял головы, не закричал. Человека убили, как овцу. Люди
лежали, притворяясь спящими, натягивая на головы ватники, стараясь не
кашлянуть, не слышать, как метался в беспамятстве умирающий.
Какая подлость, какая овечья покорность!
Но ведь и он не спал, ведь и он молчал, покрыл голову ватником... Он
отлично знал, что покорность не от пустяков, рождена опытом, знанием
лагерных законов.
Подымись они ночью, останови убийцу, все равно человек с ножом сильней
человека, не имеющего ножа. Сила барака - минутная сила, а нож всегда нож.
И Абарчук думал о предстоящем допросе: оперуполномоченному просто
требовать показаний, - он не спит ночью в бараке, он не моется в тамбуре,
подставляя спину под удар, он не ходит по шахтным продольным, он не
заходит в барачную уборную, где вдруг навалятся, накинут на голову мешок.
Да, да, он видел, как ночью шел человек к спящему Рубину. Он слышал,
как хрипел Рубин, бил, умирая, руками и ногами по нарам.
Оперуполномоченный, капитан Мишанин, вызвал Абарчука к себе в кабинет,
прикрыл дверь, сказал:
- Садитесь, заключенный.
Он стал задавать первые вопросы, те, на которые получал всегда от
политических заключенных быстрые и точные ответы.
Потом он поднял утомленные глаза на Абарчука и, заранее понимая, что
многоопытный заключенный, боясь неминуемой барачной расправы, никогда не
скажет, каким образом гвоздь попал в руки убийцы, несколько мгновений
смотрел на Абарчука.
Абарчук тоже смотрел на него, разглядывал молодое лицо капитана, его
волосы и брови, веснушки на носу и думал, что капитан старше его сына не
больше, чем на два-три года.
Капитан задал вопрос, тот, ради которого вызвал заключенного, вопрос,
на который уже не ответили трое допрошенных до Абарчука.
Абарчук некоторое время молчал.
- Вы что, глухой?
Абарчук продолжал молчать.
Как хотелось ему, чтобы оперуполномоченный, пусть даже не искренне, а
лишь применяя установленный следственный прием, сказал: "Слушай, товарищ
Абарчук, ведь ты коммунист. Сегодня ты в лагере, а завтра мы с тобой будем
в одной организации членские взносы платить. Помоги мне, как товарищ
товарищу, как члену партии".
Но капитан Мишанин сказал:
- Заснули, что ли, так я вас сейчас разбужу.
Но Абарчука не надо было будить.
Осипшим голосом он сказал:
- Гвозди воровал со склада Бархатов. Он взял, кроме того, со склада три
напильника. Убийство, по-моему, совершил Николай Угаров. Я знаю, что
Бархатов передал ему гвоздь, а Рубина Угаров несколько раз грозил убить. И
вчера обещал: Рубин не давал ему освобождения по болезни.
Затем он взял протянутую ему папиросу и сказал:
- Я считаю своим партийным долгом заявить вам об этом, товарищ
оперуполномоченный. Товарищ Рубин старый член партии.
Капитан Мишанин дал ему прикурить и начал быстро, молча писать. Потом
он сказал мягким голосом:
- Вы должны знать, заключенный, - ни о каком партийном членстве вам
говорить не полагается. Вам запрещено обращение - товарищ. Я для вас
гражданин начальник.
- Виноват, гражданин начальник, - сказал Абарчук.
Мишанин сказал ему:
- Деньков несколько, пока я не закончу дознания, у вас тут порядок
будет. А потом, знаете... Можно вас перевести в другой лагерь.
- Нет, я не боюсь, гражданин начальник, - сказал Абарчук.
Он шел на склад, зная, что Бархатов его ни о чем не спросит. Бархатов
неотступно будет глядеть на него, вытянет правду, следя за его движениями,
взглядами, покашливаниями.
Он был счастлив, он победил себя.
Он вновь обрел право суда. И, вспоминая Рубина, Абарчук жалел, что не
может высказать ему того плохого, что думал о нем вчера.
Прошло три дня, а Магар не появлялся. Абарчук спрашивал о нем в
управлении шахт, ни в одном из списков знакомые Абарчуку писаря не нашли
фамилии Магара.
Вечером, когда Абарчук понял, что судьба их развела, пришел в барак
занесенный снегом санитар Трюфелев и, выдирая ледяшки из ресниц, сказал
Абарчуку:
- Слышьте, тут к нам в санчасть поступил один заключенный, просил вас
прийти до него.
Трюфелев добавил:
- Давай лучше сейчас тебя проведу. Отпросись у старосты, а то, знаешь,
в наших зека сознательности никакой - накроется в два счета, агитируй его,
когда наденет деревян-бушлат.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован