26 октября 1990
4890

1.43

Софья Осиповна Левинтон иногда думала о том, что было прежде, - пять
курсов Цюрихского университета, летняя поездка в Париж и в Италию,
концерты в консерватории и экспедиции в горные районы Центральной Азии,
врачебная работа, которую она вела тридцать два года, любимые кушанья,
друзья, чья жизнь, с тяжелыми и веселыми днями, сплелась с ее жизнью,
привычные телефонные звонки, привычные словечки "хошь... покедова...",
картонные игры, вещи, оставшиеся в ее московской комнате.
Вспоминались сталинградские месяцы - Александра Владимировна, Женя,
Сережа, Вера, Маруся. Чем ближе были ей люди, тем дальше, казалось, ушли
они от нее.
Как-то перед вечером в запертом товарном вагоне эшелона, стоявшего на
запасных путях какой-то узловой станции недалеко от Киева, она искала вшей
в вороте своей гимнастерки, а рядом две пожилые женщины быстро, негромко
говорили по-еврейски. В этот момент она с необычайной ясностью осознала,
что это именно с ней, с Сонечкой, Сонькой, Софой, Софьей Осиповной
Левинтон, майором медицинской службы, - все это произошло.
Главное изменение в людях состояло в том, что у них ослабевало чувство
своей особой натуры, личности и силилось, росло чувство судьбы.
"Кто же действительно, по-настоящему - я, я, я? - думала Софья
Осиповна. - Та куцая, сопливая, которая боялась папы и бабушки, или та
толстая, вспыльчивая, со шпалами на вороте, или вот эта, пархатая,
вшивая?"
Желание счастья ушло, но появилось множество мечтаний: убить вшей...
добраться до щелки и подышать воздухом... помочиться... помыть хотя бы
одну ногу... и желание, жившее во всем теле, - пить.
Ее втолкнули в вагон, и она, оглянувшись в полутьме, казавшейся ей
поначалу тьмой, услышала негромкий смех.
- Здесь смеются сумасшедшие? - спросила она.
- Нет, - ответил мужской голос. - Здесь рассказывают анекдот.
Кто-то меланхолически произнес:
- Еще одна еврейка попала в наш несчастный эшелон.
Софья Осиповна, стоя у дверей, жмурясь, чтобы привыкнуть к темноте,
отвечала на вопросы.
Сразу же, вместе с плачем, стонами, зловонием Софью Осиповну вдруг
поглотила атмосфера с детства забытых слов, интонаций...
Софья Осиповна хотела шагнуть внутрь вагона, но не смогла. Она нащупала
в темноте худенькую ногу в коротенькой штанине и сказала:
- Прости, мальчик, я тебя ушибла?
Но мальчик ничего не ответил ей. Софья Осиповна сказала в темноту:
- Мамаша, может быть, вы подвинете своего немого молодого человека? Я
ведь не могу стоять все время на ногах.
Из угла истерический актерский мужской голос проговорил:
- Надо было дать заранее телеграмму, тогда бы подготовили номер с
ванной.
Софья Осиповна раздельно сказала:
- Дурак.
Женщина, чье лицо можно было уже различить в полумраке, сказала:
- Садитесь возле меня, тут масса места.
Софья Осиповна ощутила, что пальцы ее быстро, мелко дрожат.
Это был мир, знакомый ей с детства, мир еврейского местечка, и она
ощутила, как все изменилось в этом мире.
В вагоне ехали рабочие из артелей, радиомонтер, студентки педтехникума,
преподаватели профшкол, инженер с консервного завода, зоотехник, девушка -
ветеринарный врач. Раньше местечко не знало таких профессий. Но ведь Софья
Осиповна не изменилась, та же, что когда-то боялась папы и бабушки. И,
может быть, этот новый мир такой же неизменный? А в общем, не все ли
равно: еврейское местечко, новое ли, старое ли, катится под откос, в
бездну.
Она услышала, как молодой женский голос сказал:
- Современные немцы - это дикари, они даже не слыхали о Генрихе Гейне.
Из другого угла мужской голос насмешливо произнес:
- А в итоге дикари нас везут, как скотину. Чем уж нам помог этот Гейне.
Софью Осиповну выспрашивали о положении на фронтах, и так как она
ничего хорошего не рассказала, ей объяснили, что ее сведения неверные, и
она поняла, что в телячьем вагоне есть своя стратегия, основанная на
страстной жажде существовать на земле.
- Неужели вы не знаете, что Гитлеру послан ультиматум немедленно
выпустить всех евреев?
Да, да, конечно, это так. Когда чувство коровьей тоски, обреченности
сменялось режущим ощущением ужаса, на помощь людям приходил бессмысленный
опиум - оптимизм.
Вскоре интерес к Софье Осиповне прошел, и она сделалась путницей, не
знающей, куда и зачем везут ее, такой же, как и все остальные. Имя и
отчество ее никто не спрашивал, фамилию ее никто не запомнил.
Софья Осиповна даже удивилась, - всего несколько дней понадобилось,
чтобы пройти обратную дорогу от человека до грязной и несчастной, лишенной
имени и свободы скотины, а ведь путь до человека длился миллионы лет.
Ее поражало, что в огромном постигшем людей бедствии их продолжают
волновать житейские мелочи, что люди раздражаются друг против друга по
пустякам.
Пожилая женщина шепотом говорила ей:
- Посмотри, докторша, на ту гранд-даму, она сидит у щелки, как будто
только ее ребенку нужно дышать кислородом. Пани едет на лиман.
Ночью поезд останавливался два раза, и все вслушивались в скрипящие
шаги охраны, ловили невнятные русские и немецкие слова.
Ужасно звучал язык Гете на ночных русских полустанках, но еще более
зловещей казалась родная русская речь людей, служивших в немецкой охране.
К утру Софья Осиповна страдала вместе со всеми от голода и мечтала о
глотке воды. И мечта ее была куцая, робкая, ей представлялась мятая
консервная банка, на дне которой немного теплой жижи. Она почесывалась
быстрым, коротким движением, каким собака вычесывает блох.
Теперь, казалось Софье Осиповне, она поняла различие между жизнью и
существованием. Жизнь - кончилась, оборвалась, а существование длилось,
продолжалось. И хоть было оно жалким, ничтожным, мысль о насильственной
смерти наполняла душу ужасом.
Пошел дождь, несколько капель залетели в решетчатое окошечко. Софья
Осиповна оторвала от подола своей рубахи тонкую полосу и придвинулась к
стенке вагона, и в том месте, где имелась небольшая щель, просунула
материю, ждала, пока лоскут напитается дождевой влагой. Потом она втянула
лоскут в щель и стала жевать прохладную мокрую тряпку. А у стен и по углам
вагона люди тоже стали рвать лоскуты, и Софья Осиповна ощутила гордость, -
это она изобрела способ ловить, выуживать дождь.
Мальчик, которого Софья Осиповна толкнула ночью, сидел недалеко от нее
и следил, как люди запускают тряпки в щели между дверью и полом. В неясном
свете она увидела его худое, остроносое лицо. Ему, видимо, было лет шесть.
Софья Осиповна подумала, что за все время ее пребывания в вагоне с
мальчиком этим никто не заговаривал и он сидел неподвижно, не сказал ни с
кем ни слова. Она протянула ему мокрую тряпку и сказала:
- Возьми-ка, паренек.
Он молчал.
- Бери, бери, - говорила она, и он нерешительно протянул руку.
- Как тебя зовут? - спросила она.
Он тихо ответил:
- Давид.
Соседка, Муся Борисовна, рассказала, что Давид приехал погостить к
бабушке из Москвы и война отрезала его от матери. Бабушка погибла в гетто,
а родственница Давида, Ревекка Бухман, которая едет с больным мужем, даже
не позволяет мальчику сидеть возле себя.
К вечеру Софья Осиповна много наслушалась разговоров, рассказов,
споров, сама говорила и спорила. Обращаясь к своим собеседникам, она
говорила:
- Бридер иден [братья евреи (идиш)], вот что я вам скажу.
Многие с надеждой ждали конца дороги, считали, что везут их в лагеря,
где каждый будет работать по специальности, а больные попадут в инвалидные
бараки. Все почти беспрерывно говорили об этом. А тайный ужас, немой,
молчаливый вой, не проходил, жил в душе.
Софья Осиповна узнала из рассказов, что не только человеческое живет в
человеке. Ей рассказали о женщине, которая посадила парализованную сестру
в корыто и вытащила ее зимней ночью на улицу, заморозила ее. Ей
рассказали, что были матери, которые убивали своих детей, и что в вагоне
едет такая женщина. Ей рассказали о людях, подобно крысам, тайно живших
месяцами в канализационных трубах и питавшихся нечистотами, готовых на
любое страдание, лишь бы существовать.
Жизнь евреев при фашизме была ужасна, а евреи не были ни святыми, ни
злодеями, они были людьми.
Чувство жалости, которое испытывала Софья Осиповна к людям, возникало у
нее особенно сильно, когда она смотрела на маленького Давида.
Он обычно молчал и сидел неподвижно. Изредка мальчик доставал из
кармана мятую спичечную коробку и заглядывал в нее, потом снова прятал
коробку в карман.
Несколько суток Софья Осиповна совершенно не спала, ей не хотелось. И в
эту ночь она без сна сидела в зловонной темноте. "А где сейчас Женя
Шапошникова?" - вдруг подумала она. Она слушала бормотания, вскрикивания и
думала, что в спящих, воспаленных головах сейчас с ужасной живой силой
стоят картины, которые словами уже не передать. Как сохранить, как
запечатлеть их, - если человек останется жить на земле и захочет узнать о
том, что было?..
"Злата! Злата!" - закричал рыдающий мужской голос.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован