26 октября 1990
4622

1. 48

Двенадцатого декабря, в день рождения Давида, мама купила ему
книгу-сказку. На лесной поляне стоял серенький козлик, рядом тьма леса
казалась особо зловещей. Среди черно-коричневых стволов, мухоморов и
поганок видна была красная, оскаленная пасть и зеленые глаза волка.
О неминуемом убийстве знал один лишь Давид. Он ударял кулаком по столу,
прикрывал ладонью от волка полянку, но он понимал, что не может оградить
козленка.
Ночью он кричал:
- Мама, мама, мама!
Мать, проснувшись, подходила к нему, как облако в ночном мраке, - и он
блаженно зевал, чувствуя, что самая большая сила в мире защищает его от
тьмы ночного леса.
Когда он стал старше, его пугали красные собаки из "Книги Джунглей".
Как-то ночью комната наполнилась красными хищниками, и Давид пробрался
босыми ногами по выступавшему ящику комода в постель к матери.
Когда у Давида бывала высокая температура, у него появлялся один и тот
же бред: он лежал на песчаном морском берегу, и крошечные, величиной с
самый маленький мизинчик волны щекотали его тело. Вдруг на горизонте
поднималась синяя бесшумная гора воды, она все нарастала, стремительно
приближалась. Давид лежал на теплом песочке, черно-синяя гора воды
надвигалась на него. Это было страшней волка и красных собак.
Утром мама уходила на работу, он шел на черную лестницу и выливал в
банку из-под крабовых консервов чашку молока, об этом знала худая
побирушка-кошка с тонким, длинным хвостом, с бледным носом и заплаканными
глазами. Однажды соседка сказала, что на рассвете приезжали люди с ящиком
и отвратительную кошку-нищенку, слава Богу, наконец увезли в институт.
- Куда я пойду, где этот институт? Ведь это совершенно немыслимо,
забудь ты об этой несчастной кошке, - говорила мама и смотрела в его
умоляющие глаза. - Как ты будешь жить на свете? Нельзя быть таким ранимым.
Мать хотела его отдать в детский летний лагерь, он плакал, умолял ее,
всплескивал в отчаянии руками и кричал:
- Обещаю тебе поехать к бабушке, только не в этот лагерь!
Когда мать везла его к бабушке на Украину, он в поезде почти ничего не
ел, - ему казалось стыдно кушать крутое яйцо или взять из засаленной
бумажки котлету.
У бабушки мама пожила с Давидом пять дней и собралась обратно на
работу. Он простился с ней без слез, только так сильно обнял руками за
шею, что мама сказала:
- Задушишь, глупенький. Здесь столько клубники дешевой, а через два
месяца я приеду за тобой.
Возле дома бабушки Розы была остановка автобуса, ходившего из города на
кожевенный завод. По-украински остановка называлась - зупынка.
Покойный дедушка был бундовцем, знаменитым человеком, он когда-то жил в
Париже. Бабушку за это уважали и часто выгоняли со службы.
Из открытых окон слышалось радио: "Увага, увага, говорыть Кыив..."
Днем улица была пустынна, она оживлялась, когда шли по ней студентки и
студенты кожевенного техникума, кричали друг другу через улицу: "Белла, ты
сдала? Яшка, приходи готовить марксизм!"
К вечеру возвращались домой рабочие кожзавода, продавцы, монтер из
городского радиоцентра Сорока. Бабушка работала в месткоме поликлиники.
Давид в отсутствие бабушки не скучал.
Возле дома, в старом, никому не принадлежавшем фруктовом саду, среди
дряхлых, бесплодных яблонь, паслась пожилая коза, бродили меченные краской
куры, всплывали по травинкам немые муравьи. Шумно, уверенно вели себя в
саду горожане - вороны, воробьи, и, как робкие деревенские дивчины,
чувствовали себя залетевшие в сад полевые птицы, чьих имен Давид не знал.
Он услышал много новых слов: глечик... дикт... калюжа... ряженка...
ряска... пужало... лядаче... кошеня... В этих словах он узнавал отзвуки и
отражения родной ему русской речи. Он услышал еврейскую речь и был
поражен, когда мама и бабушка заговорили при нем по-еврейски. Он никогда
не слышал, чтобы мать говорила на языке, непонятном ему.
Бабушка привела Давида в гости к своей племяннице, толстой Ревекке
Бухман. В комнату, поразившую Давида обилием плетеных белых занавесок,
вошел главный бухгалтер Госбанка Эдуард Исаакович Бухман, одетый в
гимнастерку и в сапоги.
- Хаим, - сказала Ревекка, - вот наш московский гость, сын Раи, - и тут
же прибавила: - Ну, поздоровайся с дядей Эдуардом.
Давид спросил главного бухгалтера:
- Дядя Эдуард, почему тетя Ревекка вас называет Хаим?
- О, вот это вопрос, - сказал Эдуард Исаакович. - Разве ты не знаешь,
что в Англии все Хаимы - Эдуарды?
Потом заскреблась кошка, и когда, наконец, ей удалось когтями
распахнуть дверь, все увидели посреди комнаты девочку с озабоченными
глазами, сидевшую на горшке.
В воскресенье Давид пошел с бабушкой на базар. По дороге шли старухи в
черных платках и заспанные, угрюмые железнодорожные проводницы, надменные
жены районных руководителей с синими и красными сумками, шли деревенские
женщины в сапогах-чоботах.
Еврейские нищие кричали сердитыми, грубыми голосами - казалось, им
подавали милостыню не из жалости, а от страха. А по булыжной мостовой
ехали колхозные грузовики-полуторки с мешками картошки и отрубей, с
плетеными клетками, в которых сидели куры, вскрикивавшие на ухабах, как
старые, болезненные еврейки.
Больше всего привлекал и приводил в отчаяние, ужасал мясной ряд. Давид
увидел, как с подводы стаскивали тело убитого теленка с полуоткрытым
бледным ртом, с курчавой белой шерсткой на шее, запачканной кровью.
Бабушка купила пестренькую молодую курицу и понесла ее за ноги,
связанные белой тряпочкой, и Давид шел рядом и хотел ладонью помочь курице
поднять повыше бессильную голову, и поражался, откуда в бабушке взялась
такая нечеловеческая жестокость.
Давид вспомнил непонятные ему мамины слова о том, что родня со стороны
дедушки - интеллигентные люди, а вся родня со стороны бабушки - мещане и
торгаши. Наверное, потому бабушка не жалела курицу.
Они зашли во дворик, к ним вышел старичок в ермолке, и бабушка
заговорила с ним по-еврейски. Старичок взял курицу на руки, стал
бормотать, курица доверчиво кудахтнула, потом старик сделал что-то очень
быстрое, незаметное, но, видимо, ужасное, швырнул курицу через плечо - она
вскрикнула и побежала, хлопая крыльями, и мальчик увидел, что у нее нет
головы, - бежало одно безголовое куриное туловище, - старичок убил ее.
Пробежав несколько шагов, туловище упало, царапая сильными, молодыми
лапами землю, и перестало быть живым.
Ночью мальчику казалось, что в комнату проник сырой запах, идущий от
убитых коров и их зарезанных детей.
Смерть, жившая в нарисованном лесу, где нарисованный волк подкрадывался
к нарисованному козленку, ушла в этот день со страниц сказки. Он
почувствовал впервые, что и он смертей, не по-сказочному, не по книжке с
картинкой, а в самом деле, с невероятной очевидностью.
Он понял, что когда-нибудь умрет его мама. Смерть придет к нему и к ней
не из сказочного леса, где в полумраке стоят ели, - она придет из этого
воздуха, из жизни, из родных стен, и от нее нельзя спрятаться.
Он ощутил смерть с той ясностью и глубиной, которая доступна лишь
маленьким детям да великим философам, чья сила мысли приближается к
простоте и силе детского чувства.
От стульев с просиженными сиденьями, на которые были положены фанерные
дощечки, от толстого платяного шкафа шел спокойный, добрый запах, такой
же, как от бабушкиных волос, платья. Теплая, обманно-спокойная ночь стояла
вокруг.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован