26 октября 1990
4425

1. 49

В это лето жизнь сошла с граней кубиков, с картинок, нарисованных в
букварях. Он увидел, какой синевой горит черное крыло селезня и сколько
веселой насмешливости в его улыбке и покрякивании. Белые черешни светлели
среди листвы, и он влез по шершавому стволу и дотянулся до ягоды, сорвал
ее. Он подошел к теленку, привязанному на пустыре, и протянул ему кусочек
сахара, - окаменев от счастья, увидел милые глаза огромного младенца.
Рыжий Пынчик подошел к Давиду и, ослепительно картавя, предложил:
- Давай деррруться!
Евреи и украинцы в бабушкином дворе походили друг на друга. Старуха
Партыньская заходила к бабушке и протяжно говорила:
- Чи вы чулы, Роза Нусиновна, Соня едет в Киев, опять помирилась с
мужем.
Бабушка, всплескивая руками, смеясь, отвечала:
- Ну, вы бачилы комедию.
Этот мир казался Давиду милей, лучше, чем улица Кирова, где в
асфальтированном колодце гуляла с пуделем завитая, раскрашенная старуха по
фамилии Драко-Дракон, где возле парадного по утрам стоял автомобиль
ЗИС-101, где соседка в пенсне, с папиросой в крашеных губах с бешенством
шептала над коммунальной газовой плитой: "Троцкистка, ты опять сдвинула с
конфорки мое кофе".
Мама его вела ночью с вокзала. Они прошли по освещенном луной булыжной
улице мимо белого костела, где в нише стоял худенький, ростом с
двенадцатилетнего мальчика, склоненный, в терновом венке Иисус Христос,
мимо педтехникума, где когда-то училась мама.
Через несколько дней, в пятницу вечером, Давид увидел, как старики шли
в синагогу в золотистой пыли, поднятой на пустыре босыми футболистами.
Пронзительная прелесть родилась из этого соединения украинские белых
хат, скрипящих колодезных журавлей и ветхих узоров на бело-черных
молитвенных одеждах, кружащих голову бездонной библейской стариной. И тут
же рядом "Кобзарь", Пушкин и Толстой учебники физики, "Детская болезнь
"левизны" в коммунизме", при ехавшие с гражданской войны сыновья
сапожников и портных, тут же рядом инструктора райкомов, склочники и
трибуны из райпрофсоветов, водители грузовиков, агенты уголовного розыска,
лекторы по марксизму.
Приехав к бабушке, Давид узнал, что мама его несчастна. Первой ему
сказала об этом толстая, с такими красными щеками, словно ей всегда
стыдно, тетя Рахиль:
- Бросить такую чудную женщину, как твое мать, чтоб вин уже не дождал.
А через день Давид уже знал, что папа его ушел к русской женщине,
которая старше его на восемь лет, что он зарабатывает в филармонии две с
половиной тысячи в месяц, что мама отказалась от алиментов и живет только
на то, что сама зарабатывает, - триста десять рублей в месяц.
Давид однажды показал бабушке кокон, хранившийся в спичечной коробке.
Но бабушка сказала:
- Фе, зачем тебе эта гадость, выкинь ее скоренько.
Два раза Давид ходил на товарную станцию, смотрел, как грузят в вагоны
быков, баранов, свиней. Он слышал, как бык громко замычал, то ли он
жаловался, то ли просил жалости. Душа мальчика наполнилась ужасом, а мимо
вагонов шли железнодорожные рабочие в оборванных, замасленных куртках и не
повернули утомленных, худых лиц в сторону кричащего быка.
Через неделю после приезда Давида бабушкина соседка Дебора, жена
рабочего-слесаря с завода сельскохозяйственных машин Лазаря Янкелевича,
родила первенца. В прошлом году Дебора поехала гостить к сестре в Кодыму,
и ее во время грозы ударило молнией; ее откачивали, засыпали землей, и она
два часа лежала, как неживая, а этим летом родила ребенка. Пятнадцать лет
она не имела детей. Об этом бабушка рассказала Давиду, добавила:
- Так говорят люди, но ей, кроме того, делали в прошлом году операцию.
И вот бабушка с Давидом зашли к соседям.
- Ну, Лузя, ну, Деба, - сказала бабушка, поглядев на двуногого зверька,
лежавшего в бельевой корзине. Она произнесла эти слова каким-то грозным
голосом, точно предупреждая, чтобы отец и мать никогда не относились
легкомысленно к случившемуся чуду.
В маленьком доме у железной дороги жила старуха Соркина с двумя
сыновьями, глухонемыми парикмахерами. Их боялись все соседи, и старая
Партыньская рассказывала Давиду:
- Воны тыхи, тыхи, докы не напьются. А як выпьють - кыдаються друг на
друга, пидхватят ножи и крычать, верещать, як кони!
Как-то бабушка послала с Давидом библиотекарше Мусе Борисовне баночку
сметаны... Комнатка у нее была крошечная. На столе стояла маленькая
чашечка, к стене была прибита маленькая полочка, на ней стояли маленькие
книжки, а над кроваткой висела маленькая фотография. На фотографии была
снята мама с Давидом, завернутым в пеленочку. Когда Давид посмотрел на
фотографию, Муся Борисовна покраснела и сказала:
- Мы с твоей мамой сидели на одной парте.
Он прочел ей вслух басню про стрекозу и муравья, а она прочитала ему
тихим голосом начало стихотворения: "Плакала Саша, как лес вырубали..."
Утром двор гудел: у Соломона Слепого ночью украли шубу, зашитую на лето
и пересыпанную нафталином.
Когда бабушка узнала о пропаже шубы у Слепого, она сказала:
- Слава Богу, хоть чем-нибудь этого разбойника наказать.
Давид узнал, что Слепой был доносчиком и, когда происходило изъятие
валюты и золотых пятерок, он выдал много людей. А в тридцать седьмом году
он снова выдавал людей. Из тех, кого он выдал, двое были расстреляны, а
один умер в тюремной больнице.
Ужасные ночные шорохи, невинная кровь и пение птиц - все соединилось в
кипящую, обжигающую кашу. Понять ее Давид смог бы через много десятков
лет, но жгущую прелесть и ужас ее он день и ночь ощущал своим маленьким
сердцем.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован