27 октября 1990
5182

1. 58

Командир дивизии запросил командира полка майора Березкина о положении
в доме "шесть дробь один": не лучше ли отвести оттуда людей?
Березкин посоветовал командиру дивизии не выводить людей, хотя дому и
грозило окружение. В доме находятся наблюдательные пункты заволжской
артиллерии, передающие важные данные о противнике. В доме находится
саперное подразделение, которое может парализовать движение немцев на
танкоопасных направлениях. Немцы вряд ли начнут общее наступление, прежде
чем не ликвидируют этот очаг сопротивления, их правило хорошо известно. А
при некоторой поддержке дом "шесть дробь один" сумеет продержаться долго и
тем расстроить немецкую программу. Так как связные могут добраться до
осажденного дома лишь в редкие ночные часы, а проволочная связь постоянно
рвется, хорошо бы подкинуть туда радиста с передатчиком.
Командир дивизии согласился с Березкиным. Ночью политрук Сошкин с
группой красноармейцев сумел пройти в дом "шесть дробь один", передать
защитникам его несколько ящиков патронов и ручных гранат. Одновременно
Сошкин доставил в дом "шесть дробь один" девушку-радистку и передатчик,
взятый с узла связи.
Вернувшийся под утро политрук рассказал, что командир отряда отказался
написать отчетное донесение, сказал:
- Бумажной ерундой мне некогда заниматься, мы отчитываемся только перед
фрицами.
- Вообще у них там ничего не поймешь, - сказал Сошкин, - все этого
Грекова боятся, а он с ними, как ровня, лежат вповалку, и он среди них,
"ты" ему говорят и зовут "Ваня". Вы извините, товарищ командир полка, не
воинское подразделение, а какая-то Парижская коммуна.
Березкин, покачивая головой, спросил:
- Отчет отказался писать? Это - мужичок!
Потом комиссар полка Пивоваров произнес речь о партизанящих командирах.
Березкин примирительно сказал:
- Что ж, партизанщина? Инициатива, самостоятельность. Я сам иногда
мечтаю: попал бы в окружение и отдохнул бы от всей этой бумажной волокиты.
- Кстати, о бумажной волоките, - сказал Пивоваров. - Вы напишите
подробное донесение, передам комиссару дивизии.
В дивизии серьезно отнеслись к рапорту Сошкина.
Комиссар дивизии велел Пивоварову получить подробные сведения о
положении в доме "шесть дробь один" и вправить Грекову мозги. Тут же
комиссар дивизии доложил о морально-политическом неблагополучии члену
Военного совета и начальнику политотдела армии.
В армии еще серьезней, чем в дивизии, отнеслись к сведениям политрука.
Комиссар дивизии получил указание, не откладывая дела, заняться окруженным
домом. Начальник политотдела армии, бригадный комиссар, написал срочное
донесение начальнику политуправления фронта, дивизионному комиссару.
Радистка Катя Венгрова пришла в дом "шесть дробь один" ночью. Утром она
представилась управдому Грекову, и тот, принимая рапорт сутулившейся
девушки, вглядывался в ее глаза, растерянные, испуганные и в то же время
насмешливые.
У нее был большой рот с малокровными губами. Греков несколько секунд
выжидал, прежде чем ответить на ее вопрос: "Разрешите идти?"
За эти секунды в его хозяйской голове появились мысли, не имевшие
отношения к военному делу: "А ей-Богу, славненькая... ноги красивые...
боится... Видно, мамина дочка. Ну сколько ей, от силы восемнадцать. Как бы
мои ребята не стали с ней кобелировать..."
Все эти соображения, прошедшие через голову Грекова, неожиданно
завершились такой мыслью: "Кто тут хозяин, кто немцев здесь до озверения
довел, а?"
Потом он ответил на ее вопрос:
- Куда вам идти, девушка? Оставайтесь возле своего аппарата.
Чего-нибудь накрутим.
Он постучал пальцем по радиопередатчику, покосился на небо, где ныли
немецкие бомбардировщики.
- Вы из Москвы, девушка? - спросил он.
- Да, - ответила она.
- Вы садитесь, у нас тут просто, по-деревенски.
Радистка шагнула в сторонку, и кирпич скрипел под ее сапогами, и солнце
светилось на дулах пулеметов, на черном теле грековского трофейного
пистолета. Она присела, смотрела на шинели, наваленные под разрушенной
стеной. И ей на миг стало удивительно, что в этой картине для нее уж не
было ничего удивительного. Она знала, что пулеметы, глядящие в проломы
стены, системы Дегтярева, знала, что в обойме трофейного "вальтера" сидят
восемь патронов, что бьет "вальтер" сильно, но целиться из него плохо,
знала, что шинели, наваленные в углу, принадлежат убитым и что убитые
похоронены неглубоко, - запах гари смешивался с другим, ставшим привычным
для нее запахом. И радиопередатчик, данный ей этой ночью, походил на тот,
с которым она работала под Котлубанью, - та же шкала приема, тот же
переключатель. Ей вспомнилось, как она в степи, глядясь в пыльное стекло
на амперметре, поправляла волосы, выбившиеся из-под пилотки.
С ней никто не заговаривал, казалось, буйная, страшная жизнь дома идет
мимо нее.
Но когда седой человек, она поняла из разговора, что он минометчик,
выругался нехорошими словами. Греков сказал:
- Отец, что ж это. Тут наша девушка. Надо поаккуратней.
Катя поежилась не от ругательных слов старика, а от взгляда Грекова.
Она ощутила, что, хотя с ней и не заговаривают, в доме растревожены ее
появлением. Она, казалось, кожей почувствовала напряжение, возникшее
вокруг нее. Оно продолжалось, когда завыли пикировщики, и бомбы стали
рваться совсем близко, и застучали обломки кирпича.
Она все же привыкла несколько к бомбежкам, к свисту осколков - не так
терялась. А чувство, возникавшее, когда она ощущала на себе тяжелые,
внимательные мужские взгляды, по-прежнему вызывало растерянность.
Накануне вечером девушки-связистки жалели ее, говорили:
- Ох и жутко тебе там будет!
Ночью посыльный привел ее в штаб полка. Там уже по-особому
чувствовалась близость противника, хрупкость жизни. Люди казались
какими-то ломкими, - вот они есть, а через минуту их нет.
Командир полка сокрушенно покачал головой, проговорил:
- Разве можно детей на войну посылать.
Потом он сказал:
- Не робейте, милая, если что будет не так, прямо по передатчику мне
сообщите.
И сказал он это таким добрым, домашним голосом, что Катя с трудом
удержала слезы.
Потом другой посыльный отвел ее в штаб батальона. Там играл патефон, и
рыжий командир батальона предложил Кате выпить и потанцевать с ним под
пластинку "Китайская серенада".
В батальоне было совсем жутко, и Кате представлялось, что командир
батальона выпил не для веселья, а чтобы заглушить невыносимую жуть, забыть
о своей стеклянной хрупкости.
А сейчас она сидела на груде кирпича в доме "шесть дробь один" и
почему-то не испытывала страха, думала о своей сказочной, прекрасной
довоенной жизни.
Люди в окруженном доме были особо уверенными, сильными, и эта их
самоуверенность успокаивала. Вот такая же убеждающая уверенность есть у
знаменитых докторов, у заслуженных рабочих в прокатных цехах, у
закройщиков, кромсающих драгоценное сукно, у пожарников, у старых
учителей, объясняющих у доски.
До войны Кате представлялось, что она должна прожить несчастливую
жизнь. До войны она смотрела на подруг и знакомых, ездящих на автобусе,
как на расточителей. Люди, выходящие из плохоньких ресторанов, казались ей
необычайными существами, и она иногда шла следом за такой вывалившей из
"Дарьяла" или "Терека" компанией и прислушивалась к разговору. Приходя из
школы домой, она торжественно говорила матери:
- Знаешь, что сегодня было, меня девичка угостила газированной водой с
сиропом, натуральный, пахнет настоящей черной смородиной!
Нелегко было им на деньги, остававшиеся из четырехсотрублевого
жалования матери, после вычета подоходного и культурного налога, после
вычета госзайма строить бюджет. Новых вещей они не покупали, перешивали
старые, в оплате дворничихи Маруси, убиравшей в квартире места общего
пользования, они не участвовали, и, когда приходили их дни уборки, Катя
мыла полы и выносила мусорное ведро; молоко они брали не у молочниц, а в
государственном магазине, где очереди были очень большие, но это давало
экономию в шесть рублей в месяц; а когда в государственном магазине не
было молока, Катина мать ходила вечером на базар, - там молочницы, спеша
на поезд, отдавали молоко дешевле утреннего, и получалось почти в одну
цену с государственной ценой. На автобусе они никогда не ездили, это было
слишком дорого, а на трамвай садились, когда надо было ехать большое
расстояние. В парикмахерскую Катя не ходила, мама сама подстригала ей
волосы. Стирали они, конечно, сами, лампочку жгли неяркую, чуть светлей
той, что горела в местах общего пользования. Обед они готовили на три дня.
Обед состоял из супа, иногда из каши с постным маслом, и Катя как-то съела
три тарелки супа, сказала: "Ну вот, сегодня у нас обед из трех блюд".
Мать не вспоминала о том, как жили они при отце, а Катя уже не помнила
этого. Лишь иногда Вера Дмитриевна, мамина подруга, говорила, глядя, как
мать и дочь готовятся обедать: "Да, были когда-то и мы рысаками".
Но мама сердилась, и Вера Дмитриевна не распространялась но поводу
того, что происходило, когда Катя и ее мать были рысаками.
Как-то Катя нашла в шкафу фотографию отца. Она впервые увидела его лицо
на снимке и сразу, точно кто-то подсказал ей, поняла, что это отец. На
обороте фотографии было написано: "Лиде - я из дома бедных Азров, полюбив,
мы умираем молча". Она ничего не сказала матери, но, приходя из школы,
вынимала фотографию и подолгу всматривалась в темные, казавшиеся ей
грустными глаза отца.
Однажды она спросила:
- Где папа сейчас?
Мать сказала:
- Не знаю.
А когда Катя пошла в армию, мать впервые заговорила с ней об отце, и
Катя узнала, что отец был арестован в 1937 году, узнала историю его второй
женитьбы.
Всю ночь они не спали, говорили. И все смешалось - мать, обычно
сдержанная, говорила с дочерью о том, как покинул ее муж, говорила о своей
ревности, унижении, обиде, любви, жалости. И удивительно было Кате, - мир
человеческой души оказался таким огромным, перед ним отступала даже
ревущая война. А утром они простились. Мать притянула Катину голову к
себе, вещевой мешок оттягивал Кате плечи. Катя произнесла: "Мамочка, и я
из дома бедных Азров, полюбив, мы умираем молча..."
Потом мать легонько толкнула ее в плечо:
- Пора, Катя, иди.
И Катя пошла, как шли в эту пору миллионы молодых и пожилых, пошла из
материнского дома, чтобы, может быть, никогда в него не вернуться либо
вернуться уже другой, навек разлученной со временем своего недоброго и
милого детства.
Вот она сидит рядом со сталинградским управдомом Грековым, смотрит на
его большую голову, на его губастое, хмурое мурло.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован