27 октября 1990
4814

1. 63

За обедом Надя задумчиво проговорила:
- Толя вареную картошку любил больше, чем жареную.
Людмила Николаевна сказала:
- Завтра ему исполнится ровно девятнадцать лет и семь месяцев.
Вечером она сказала:
- Как бы Маруся огорчалась, узнав о фашистских зверствах в Ясной
Поляне.
А вскоре пришла после заводского собрания Александра Владимировна и
сказала Штруму, помогавшему ей снять пальто:
- Замечательная погода, Витя, воздух сухой, морозный. Ваша мама
говорила: как вино.
Штрум ответил ей:
- А о кислой капусте мама говорила: виноград.
Жизнь двигалась наподобие плывущей по морю ледяной глыбы, подводная
часть ее, скользившая в холодном мраке, придавала устойчивость надводной
части, что отражала волны, слушала шум и плеск воды, дышала...
Когда молодежь в знакомых семьях поступала в аспирантуру, защищала
диссертации, влюблялась, женилась, к поздравлениям и семейным разговорам
добавлялось чувство грусти.
Когда Штрум узнавал о гибели на войне знакомого человека, словно и в
нем умирала живая частица, блекла краска. Но в шуме жизни продолжался
голос умершего.
Но время, с которым были связаны мысль и душа Штрума, было ужасно, оно
поднялось на женщин и детей. Вот и в его семье оно убило двух женщин и
юношу, почти ребенка.
И Штруму часто вспоминались слышанные как-то от родственника Соколова,
историка Мадьярова, строки поэта Мандельштама:

Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей...

Но этот век был его временем, с ним он жил, с ним он будет связан и
после смерти.


Работа Штрума шла по-прежнему плохо.
Опыты, начатые еще задолго до войны, не давали предсказанных теорией
результатов.
В пестроте опытных данных, в упорстве, с которым они перечили теории,
заключался обескураживающий хаос, нелепица.
Сперва Штрум был убежден, что причина его неудач в несовершенстве
опытов, в отсутствии новой аппаратуры. Он раздражался на сотрудников
лаборатории, казалось, они недостаточно сил уделяют работе, отвлекаются
бытовыми делами.
Но дело было не в том, что талантливый, веселый и милый Савостьянов
постоянно хлопотал, раздобывая талончик на водку, и что все знавший Марков
читал в рабочее время лекции либо объяснял сотрудникам, какое снабжение
получает тот или другой академик и как паек этого академика делится между
двумя бывшими женами и третьей, ныне действующей женой, и не в том, что
Анна Наумовна невыносимо подробно рассказывала о своих отношениях с
квартирной хозяйкой.
Мысль Савостьянова была живой, ясной. Марков по-прежнему восхищал
Штрума обширностью знаний, артистической способностью ставить тончайшие
опыты, своей спокойной логикой. Анна Наумовна, хотя и жила в холодной
проходной комнате-развалюшке, работала с нечеловеческой упорностью и
добросовестностью. И по-прежнему Штрум гордился тем, что Соколов работает
вместе с ним.
Ни точность в соблюдении условий опытов, ни контрольные определения, ни
повторная калибровка счетчиков не приносили ясности в работу. Хаос вторгся
в исследование подвергшейся воздействию сверхжесткого излучения
органической соли тяжелого металла. Эта пылинка соли представлялась иногда
Штруму каким-то потерявшим приличия и разум карликом, - карлик, в
съехавшем на ухо колпачке, с красной мордой, кривлялся и совершал
непристойные движения, складывал из пальчиков дули перед строгим лицом
теории. В создании теории участвовали физики с мировыми именами,
математический аппарат ее был безупречным, опытный материал, накопленный
десятилетиями в прославленных лабораториях Германии и Англии, свободно
укладывался в нее. Незадолго до войны в Кембридже был поставлен опыт,
который должен был подтвердить предсказанное теорией поведение частиц в
особых условиях. Успех этого опыта был высшим триумфом теории. Он казался
Штруму таким же поэтичным и возвышенным, как опыт, подтвердивший
предсказанное теорией относительности отклонение светового луча, идущего
от звезды в поле тяготения солнца. Покушаться на теорию казалось
немыслимым, словно солдату срывать золотые погоны с плеч маршала.
А карлик по-прежнему кривлялся и складывал фиги, и нельзя было его
урезонить. Незадолго до того как Людмила Николаевна поехала в Саратов,
Штруму пришло в голову, что возможно расширить рамки теории, для этого,
правда, надо было сделать два произвольных допущения и значительно
утяжелить математический аппарат.
Новые уравнения касались той ветви математики, в которой был особенно
силен Соколов. Штрум попросил Соколова помочь ему, - он не чувствовал себя
достаточно уверенным в этой области математики. Соколову довольно быстро
удалось вывести новые уравнения для расширенной теории.
Казалось, что вопрос решен, - опытные данные перестали противоречить
теории. Штрум радовался успеху, поздравлял Соколова. Соколов поздравлял
Штрума, а тревога и неудовлетворенность оставались.
Вскоре Штрум вновь пришел в уныние.
Он сказал Соколову:
- Я заметил, Петр Лаврентьевич, что у меня портится настроение, когда
вечерами Людмила Николаевна занимается штопкой чулок. Мне это напоминает
нас с вами, - подштопали мы с вами теорию, грубая работа, нитки другого
цвета, муровое занятие.
Он растравлял свои сомнения, он, к счастью, не умел обманывать себя,
инстинктивно чувствуя, что самоутешение приводит к поражению.
Ничего хорошего не было в расширении теории. Подштопанная, она теряла
свою внутреннюю слаженность, произвольные допущения лишали ее независимой
силы, самостоятельной жизни, уравнения ее стали громоздки, и оперировать
ими было нелегко. Что-то талмудическое, условное, анемичное возникло в
ней. Она как бы лишилась живой мускулатуры.
А новая серия опытов, поставленная блестящим Марковым, снова пришла в
противоречие с выведенными уравнениями. Чтобы объяснить это новое
противоречие, пришлось бы сделать еще одно произвольное допущение, опять
подпирать теорию спичками и щепочками, подвязывать все веревочками.
- Мура, - сказал себе Штрум. Он понял, что шел неправильным путем.
Он получил письмо от инженера Крымова, тот писал, что работу по литью и
обточке заказанной Штрумом аппаратуры придется на некоторое время
отложить, завод загружен военными заказами, - видимо, изготовление
аппаратуры запоздает на полтора-два месяца против намеченного срока.
Но Штрума это письмо не огорчило, он уже не ждал с прежним нетерпением
новой аппаратуры, не верил, что она сможет внести изменения в результаты
опытов. А минутами его охватывала злоба, и тогда хотелось поскорей
получить новую аппаратуру, окончательно убедиться, что обильный,
расширенный опытный материал бесповоротно и безнадежно противоречит
теории.
Неудача работы связалась в его сознании с личными горестями, все
слилось в серую беспросветность.
Неделями длилась эта подавленность, он сделался раздражителен, стал
проявлять интерес к домашним мелочам, вмешивался в кухонные дела, все
удивлялся, как это Людмила тратит столько денег.
Его стал занимать спор Людмилы с квартирными хозяевами, потребовавшими
дополнительной платы за пользование дровяным сараем.
- Ну, как переговоры с Ниной Матвеевной? - спрашивал он и, выслушав
рассказ Людмилы, говорил: - Ах, черт, вот подлая баба...
Теперь он не думал о связи науки с жизнью людей, о том, счастье она или
горе. Для таких мыслей надо было чувствовать себя хозяином, победителем. А
он казался себе в эти дни неудачливым подмастерьем.
Казалось, он уже никогда не сможет работать по-прежнему, пережитое горе
лишило его исследовательской силы.
Он перебирал в памяти имена физиков, математиков, писателей, чьи
главные труды были совершены в молодые годы, после 35-40 лет они уже
ничего значительного не создали. Им было чем гордиться, а ему предстояло
доживать, не совершив в молодости дела, о котором можно было вспоминать,
доживая. Галуа, определивший на столетие многие пути развития математики,
погиб двадцати одного года, двадцатишестилетний Эйнштейн опубликовал
работу "К электродинамике движущихся тел", Герц умер, не достигнув сорока
лет. Какая бездна лежала между судьбой этих людей и Штрумом!
Штрум сказал Соколову, что хотел бы временно прекратить лабораторную
работу. Но Петр Лаврентьевич считал, что работу нужно продолжать, ждал
многого от новой аппаратуры. А Штрум даже забыл сразу сказать ему о
письме, полученном с завода.
Виктор Павлович видел, что жена знает о его неудачах, но она не
заговаривала с ним о его работе.
Она была невнимательна к самому главному в его жизни, а находила время
для хозяйства, для разговоров с Марьей Ивановной, для споров с хозяйкой
квартиры, для шитья Наде платья, для встреч с женой Постоева. Он
озлоблялся на Людмилу Николаевну, не понимал ее состояния.
Ему казалось, что жена вернулась к своей привычной жизни, а она
совершала все привычное именно потому, что оно было привычно, не требовало
душевных сил, которых у нее не было.
Она варила суп с лапшой и говорила о Надиных ботинках, потому что
долгие годы занималась домашним хозяйством и теперь механически повторяла
то, что было ей привычно. Но он не видел, что она, продолжая свою прежнюю
жизнь, совершенно не участвует в ней. Путник, поглощенный своими мыслями,
идет по привычной дороге, обходя ямы, переступая через канавы и в то же
время совершенно не замечая их.
Для того чтобы говорить с мужем о его работе, нужно было новое,
сегодняшнее душевное напряжение, новая сила. У нее не было силы. А Штруму
казалось, что у Людмилы Николаевны сохранился интерес ко всему, только не
к его работе.
Его обижало, что, говоря о сыне, она обычно вспоминала случаи, когда
Виктор Павлович бывал недостаточно хорош к Толе. Она словно подводила итог
отношений Толи с отчимом, и итог был не в пользу Виктора Павловича.
Людмила сказала матери:
- Как он, бедняжка, мучился оттого, что у него одно время прыщи были на
лице. Он даже просил, чтобы я достала у косметички ему какой-нибудь мази.
А Виктор все время дразнил его.
Так оно и было действительно.
Штруму нравилось поддразнивать Толю, и когда тот, приходя домой,
здоровался с отчимом, Виктор Павлович обычно оглядывал внимательно Толю,
покачивал головой и говорил задумчиво:
- Эко тебя, брат, вызвездило.
Последнее время Штрум по вечерам не любил сидеть дома. Иногда он
заходил к Постоеву сыграть в шахматы, послушать музыку, - жена Постоева
была неплохой пианисткой. Иногда заходил он к своему новому казанскому
знакомому, Каримову. Но чаще всего бывал он у Соколова.
Ему нравилась маленькая комната Соколовых, нравилась милая улыбка
гостеприимной Марьи Ивановны, а особенно нравились ему разговоры, шедшие
за столом.
А когда он поздно вечером, возвращаясь из гостей, подходил к дому,
утихавшая на время тоска вновь охватывала его.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован