27 октября 1990
4890

1. 68

Калмыцкая ковыльная степь кажется нищей и тоскливой, когда видишь ее
впервые, когда человек в машине полон тревог и забот, а глаза его
рассеянно следят за нарастанием и таянием невысоких холмов, медлительно
выплывающих из-за горизонта и медлительно уплывающих за горизонт...
Даренскому казалось, что все один и тот же сточенный ветрами холм плывет
да плывет перед ним, все один и тот же завиток дороги разворачивается да
разворачивается, уходит да уходит под каучуковые автомобильные покрышки. И
всадники в степи все казались одними и теми же, одинаковыми, хоть были они
то безбороды и молоды, то в серой седине, то на буланых, то на вороных
летучих коньках...
Машина проезжала через поселки и хотоны, мимо домиков с крошечными
окошечками, на которых густела, точно в аквариумах, герань, - казалось,
разбейся оконное стекло, и вытечет в окружающую пустыню живой воздух,
высохнет, погибнет зелень; машина проезжала мимо круглых, обмазанных
глиной юрт, шла да шла среди тусклого ковыля, среди колючей верблюжьей
травы, среди пятен солончаков, мимо пылящих маленькими ножками овец, мимо
колеблемых ветром бездымных костров...
Для взгляда путешественника, катящего на надутых городским дымным
воздухом шинах, все сливалось здесь в бедное, серое однообразие, все
становилось монотонно и одинаково... Курай, будяки, ковыль, цигрик,
полынь... холмы растекались по равнине, распрямленные катком огромных
времен. Удивительным свойством обладает эта калмыцкая юго-восточная степь,
переходящая постепенно в песчаную пустыню, раскинувшуюся на восток от
Элисты к Яшкулю до самого устья Волги, до берега Каспийского моря... В
этой степи земля и небо так долго гляделись друг в друга, что стали
похожи, как похожи муж и жена, прожившие вместе жизнь. И нельзя уже
различить, что это - пыльная ли алюминиевая седина ковыля проросла на
скучной, несмелой голубизне степного неба или стала отсвечивать голубизной
степь, и уж не отделишь неба от земли, смешались они в молочной пыли. И
когда глядишь на густую тяжелую воду озер Цаца и Барманцак, кажется, что
это соль выступила на поверхность земли, а поглядишь на плешины соли, и
кажется, не земля, а озерная вода...
Удивительна в бесснежные дни ноября и декабря дорога в калмыцкой степи
- та же сухая серо-зеленая растительность, та же пыль вьется над дорогой,
- не поймешь, прокалена, иссушена ли степь солнцем или морозами.
Может быть, поэтому возникают здесь миражи, - стерта грань между
воздухом и землей, водой и солончаком. Этот мир по толчку, который дает
мозг жаждущего человека, по рывку мысли вдруг начинает
перекристаллизовываться, и жаркий воздух становится голубоватым, стройным
камнем, и нищая земля плещется тихой водой, и тянутся до горизонта
пальмовые сады, и лучи ужасного, сокрушающего солнца, смешиваясь с клубами
пыли, обращаются в золотые куполы храмов и дворцов... Человек сам в миг
изнеможения творит из земли и из неба мир своего желания.
Машина все бежит и бежит по дороге, по скучной степи.
И вот неожиданно этот мир степной пустыни совсем по-новому, совсем
по-другому открывается человеку...
Калмыцкая степь! Древнее, благородное создание природы, где нет ни
одной кричащей краски, где нет ни одной резкой, острой черты в рельефе,
где скупая печаль оттенков серого и голубого может поспорить с
титанической цветовой лавиной осеннего русского леса, где мягкие, чуть
волнистые линии холмов очаровывают душу глубже, чем хребты Кавказа, где
скупые озерца, наполненные темной и спокойной древней водой, кажется,
выражают суть воды больше, чем все моря и океаны...
Все проходит, а вот это огромное, чугунное, тяжелое солнце в вечернем
дыму, этот горький ветер, полный до краев полынью, не забудутся. А потом,
- не в бедности, а в богатстве встает степь...
Вот она весной, молодая, тюльпанная, океан, в котором ревут не волны, а
краски. И злая верблюжья колючка окрашена зеленью, и молодые острые шипы
ее еще нежны и мягки, не успели окостенеть...
А летней ночью в степи видишь, как галактический небоскреб высится
весь, - от голубых и белых звездных глыб фундамента до уходящих под
мировую крышу дымных туманностей и легких куполов шарообразных звездных
скоплений...
Есть у степи одно особо замечательное свойство. Это свойство живет в
ней неизменно, - и на рассвете, зимой и летом, и в темные ненастные ночи,
и в светлые ночи. Всегда и прежде всего степь говорит человеку о
свободе... Степь напоминает о ней тем, кто потерял ее.
Даренский, выйдя из машины, глядел на всадника, выехавшего на холм. В
халате, подпоясанный веревкой, сидел он на мохнатой лошаденке и оглядывал
с холма степь. Он был стар, лицо его казалось каменно жестким.
Даренский окликнул старика и, подойдя к нему, протянул портсигар.
Старик, быстро повернувшись всем телом в седле, совмещая в себе
подвижность юноши и рассуждающую медлительность старости, оглядел руку с
протянутым портсигаром, затем лицо Даренского, затем его пистолет на боку,
его три подполковничьих шпалы, его франтовские сапоги. Затем тонкими
коричневыми пальцами, такими маленькими и тоненькими, что их можно было
назвать пальчиками, он взял папиросу, повертел ее в воздухе.
Скуластое, каменно жесткое лицо старого калмыка все изменилось, и из
морщин глянули два добрых и умных глаза. И взгляд этих старых карих глаз,
одновременно испытующий и доверчивый, видно, таил в себе что-то очень
славное. Даренскому беспричинно стало весело и приятно. Лошадь старика,
недоброжелательно запрядавшая при приближении Даренского ушами, вдруг
успокоилась, наставила с любопытством сперва одно, потом другое ухо, а
затем улыбнулась всей своей большезубой мордой и прекрасными очами.
- Спасиба, - тоненьким голосом сказал старик.
Он провел ладонью по плечу Даренского и сказал:
- У меня было два сына в кавалерийской дивизии, один убитый, старший, -
и он показал рукой повыше лошадиной головы, - а второй, младший, - и он
показал пониже лошадиной головы, - пулеметчик, три орден есть. - Потом он
спросил: - Бачку имеешь?
- Мать жива, а отец мой умер.
- Ай, плохо, - покачал головой старик, и Даренский подумал, что он не
из вежливости сокрушался, а от души, узнав, что у русского подполковника,
угостившего его папиросой, умер отец.
А потом старик вдруг гикнул, беспечно взмахнул рукой, и лошадь ринулась
с холма с непередаваемой быстротой и непередаваемой легкостью.
О чем думал, мчась по степи, всадник: о сыновьях, о том, что у
оставшегося возле испорченного автомобиля русского подполковника умер
отец?
Даренский следил за стремительной скачкой старика, и в висках не кровь
стучала, а одно лишь слово: "Воля... воля... воля..."
И зависть к старому калмыку охватила его.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован