27 октября 1990
5163

1. 71

На следующий день Чернецов разговорился с одним из своих немногочисленных советских знакомых, красноармейцем Павлюковым, работавшим санитаром в ревире.
Павлюков стал жаловаться Чернецову, что скоро его выгонят из ревира и
погонят рыть котлованы.
- Это все партийные строят, - сказал он, - им невыносимо, что я на
хорошее место устроился: сунул кому надо. Они в подметалы, на кухне, в
вашрауме всюду своих поустраивали. Вы, папаша, помните, как в мирное время
было? Райком своя. Местком своя. Верно ведь? А здесь у них тоже шарашкина
контора, свои на кухне, своим порции дают. Старого большевика они
содержат, как в санатории, а вы вот, как собака, пропадаете, никто из них
в вашу сторону не посмотрит. А разве это справедливо? Тоже весь век на
советскую власть ишачили.
Чернецов, смущаясь, сказал ему, что он двадцать лет не жил в России. Он
уже заметил, что слова "эмигрант", "заграница" сразу же отталкивают от
него советских людей. Но Павлюков не стал насторожен после слов Чернецова.
Они присели на груде досок, и Павлюков, широконосый, широколобый,
настоящий сын народа, как подумал Чернецов, глядя в сторону часового,
ходившего в бетонированной башенке, сказал:
- Некуда мне податься, только в добровольческое формирование. Или в
доходяги и накрыться.
- Для спасения жизни, значит? - спросил Чернецов.
- Я вообще не кулак, - сказал Павлюков, - не вкалывал на
лесозаготовках, а на коммунистов все равно обижен. Нет вольного хода.
Этого не сей, на этой не женись, эта работа не твоя. Человек становится
как попка. Мне хотелось с детских лет магазин свой открыть, чтобы всякий в
нем все мог купить. При магазине закусочная, купил, что тебе надо, и
пожалуйста: хочешь - пей рюмку, хочешь - жаркое, хочешь - пивка. Я бы,
знаете, как обслуживал? Дешево! У меня бы в ресторане и деревенскую еду бы
давали. Пожалуйста! Печеная картошка! Сало с чесноком! Капуста квашеная! Я
бы, знаете, какую закуску людям давал - мозговые кости! Кипят в котле,
пожалуйста, сто грамм выпей - и на тебе косточку, хлеб черный, ну, ясно,
соль. И всюду кожаные кресла, чтобы вши не заводились. Сидишь, отдыхаешь,
а тебя обслужат. Скажи я такое дело, меня бы сразу в Сибирь. А я вот
думаю, в чем особый вред для народа в таком деле? Я цены назначу вдвое
ниже против государства.
Павлюков покосился на слушателя:
- В нашем бараке сорок ребят записались в добровольческое формирование.
- А по какой причине?
- За суп, за шинельку, чтобы не работать до перелома черепа.
- И еще по какой?
- А кое-кто из идейности.
- Какой?
- Да разной. Некоторые за погубленных в лагерях. Другим нищета
деревенская надоела. Коммунизма не выносят.
Чернецов сказал:
- А ведь подло!
Советский человек с любопытством поглядел на эмигранта, и тот увидел
это насмешливо-недоуменное любопытство.
- Бесчестно, неблагородно, нехорошо, - сказал Чернецов. - Не время
счеты сводить, не так их сводят. Нехорошо, перед самим собой, перед своей
землей.
Он встал с досок и провел рукой по заду.
- Меня не заподозришь в любви к большевикам. Правда, не время, не время
счеты сводить. А к Власову не ходите, - он вдруг запнулся и добавил: -
Слышите, товарищ, не ходите, - и оттого, что произнес, как в старое,
молодое время, слово "товарищ", он уже не мог скрыть своего волнения и не
скрыл его, пробормотал: - Боже мой. Боже мой, мог ли я...
Поезд отошел от перрона. Воздух был туманный от пыли, от запаха сирени
и весенних городских помоек, от паровозного дыма, от чада, идущего из
кухни привокзального ресторана.
Фонарь все уплывал, удалялся, а потом стал казаться неподвижным среди
других зеленых и красных огней.
Студент постоял на перроне, пошел через боковую калитку. Женщина,
прощаясь, обхватила руками его шею и целовала в лоб, волосы, растерянная,
как и он, внезапной силой чувства... Он шел с вокзала, и счастье росло в
нем, кружило голову, казалось, что это начало - завязка того, чем
наполнится вся его жизнь...
Он вспоминал этот вечер, покидая Россию, по дороге на Славуту. Он
вспоминал его в парижской больнице, где лежал после операции - удаления
заболевшего глаукомой глаза, вспоминал, входя в полутемный прохладный
подъезд банка, в котором служил.
Об этом написал поэт Ходасевич, бежавший, как и он, из России в Париж:

Странник вдет, опираясь на посох, -
Мне почему-то припомнилась ты,
Едет коляска на красных колесах -
Мне почему-то припомнилась ты.
Вечером лампу зажгли в коридоре -
Мне почему-то припомнилась ты.
Что б ни случилось: на суше, на море
Или на небе - мне вспомнишься ты...

Ему хотелось вновь подойти к Мостовскому, спросить: "А вы не знали
такой - Наташи Задонской, жива ли она? И неужели вы все эти десятилетия
ходили с ней по одной земле?"
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован