27 октября 1990
4654

1. 73

Мозг майора Ершова днем и ночью работал с неослабевающим напряжением.
Ершов обдумывал план подполья, охватывающего лагерную Германию, технику
связи подпольных организаций, запоминал названия трудовых и
концентрационных лагерей, железнодорожных станций. Он думал о создании
шифра, думал, как с помощью лагерных канцеляристов включать в транспортные
списки организаторов, перебирающихся из лагеря в лагерь.
А в душе его жила мечта! Работа тысяч подпольных агитаторов,
героев-вредителей подготавливала захват лагерей вооруженной силой
восставших! Восставшие лагерники должны завладеть зенитной артиллерией,
обороняющей лагерные объекты, и превратить ее в противотанковое и
противопехотное оружие. Надо выявить зенитчиков и подготовить расчеты для
орудий, захваченных штурмовыми группами.
Майор Ершов знал лагерную жизнь, видел силу подкупа, страха, жажду
набить желудок, видел, как многие люди меняли честные гимнастерки на
власовские голубые шинели с погонами.
Он видел подавленность, угодливость, вероломство и покорность; он видел
ужас перед ужасом, видел, как столбенели люди перед страшными чинами
зихерхайтединст.
И все же в мыслях оборванного пленного майора не было фантазерства. В
мрачное время стремительного немецкого продвижения на Восточном фронте он
поддерживал своих товарищей веселыми, дерзкими словами, уговаривал
опухавших бороться за свое здоровье. В нем жило нетушимое, задорное,
неистребимое презрение к насилию.
Люди чувствовали веселый жар, шедший от Ершова, - такое простое, всем
нужное тепло исходит от русской печи, в которой горят березовые дрова.
Должно быть, это доброе тепло, а не только сила ума и сила бесстрашия
поспособствовало майору Ершову стать главарем советских военнопленных
командиров.
Ершов давно понял, что Михаил Сидорович первый человек, которому он
откроет свои мысли. Он лежал на нарах с открытыми глазами, смотрел на
шершавый дощатый потолок, словно изнутри гроба на крышку, а сердце билось.
Здесь, в лагере, он, как никогда за тридцать три года своей жизни,
переживал ощущение собственной силы.
Жизнь его до войны была нехороша. Отца его, крестьянина Воронежской
губернии, раскулачили в тридцатом году. Ершов служил в эту пору в армии.
Ершов не порвал связи с отцом. Его не приняли в Академию, хотя он сдал
приемные экзамены на "отлично". С трудом удалось Ершову закончить военное
училище. Назначение он получил в райвоенкомат. Отец его, спецпереселенец,
жил в это время с семьей на Северном Урале. Ершов взял отпуск и поехал к
отцу. От Свердловска он ехал двести километров по узкоколейке. По обе
стороны дороги тянулись леса и болота, штабели заготовленной древесины,
лагерная проволока, бараки и землянки, словно поганые грибы на высоких
ножках, стояли сторожевые вышки. Дважды поезд задерживали - конвойная
стража искала заключенного, совершившего побег. Ночью поезд стоял на
разъезде, ждал встречного, и Ершов не спал, слушал лай наркомвнудельских
овчарок, свистки часовых, - возле станции находился большой лагерь.
Ершов доехал до конечного пункта узкоколейки лишь на третий день, и
хотя на воротнике его были лейтенантские кубари, а документы и литеры были
выправлены по правилам, он при проверках документов все ждал, что ему
скажут: "А ну, бери мешок" - и отведут в лагерь. Видно, даже воздух в этих
местах был какой-то запроволочный.
Потом он ехал семьдесят километров в кузове попутной полуторки, дорога
шла среди болот. Машина принадлежала совхозу имени ОГПУ, где работал отец
Ершова. В кузове было тесно: ехали на лагпункт спецпереселенцы-рабочие,
которых перебрасывали на лесоповал. Ершов пробовал расспрашивать их, но
они отвечали односложно, видимо, боялись его военной формы.
К вечеру грузовик пришел в деревушку, лепившуюся между опушкой леса и
краем болота. Он запомнил закат, такой тихий и кроткий среди лагерного
северного болота. Избы при вечернем свете казались совершенно черными,
вываренными в смоле.
Он вошел в землянку, вместе с ним вошел вечерний свет, а навстречу ему
встала сырость, духота, запах нищей пищи, нищей одежды и постели, дымное
тепло...
Из этой темноты возник отец, худое лицо, прекрасные глаза, поразившие
Ершова своим непередаваемым выражением.
Старые, худые, грубые руки обняли шею сына, и в этом судорожном
движении измученных старческих рук, обхвативших шею молодого командира,
была выражена робкая жалоба и такая боль, такая доверчивая просьба о
защите, что только одним мог ответить на все это Ершов - заплакал.
Потом они постояли над тремя могилами - мать умерла в первую зиму,
старшая сестра Анюта на вторую, Маруся на третью.
Кладбище в лагерном крае слилось с деревней, и тот же мох рос под
стенами изб и на скатах землянок, на могильных холмах и на болотных
кочках. Так и останутся мать и сестры под этим небом, - и зимой, когда
холод вымораживает влагу, и осенью, когда кладбищенская земля набухает от
подступающей к ней темной болотной жижи.
Отец стоял рядом с молчащим сыном, тоже молчал, потом поднял глаза,
посмотрел на сына и развел руками: "Простите меня, и мертвые и живые, не
смог я сберечь тех, кого любил".
Ночью отец рассказывал. Он говорил спокойно, негромко. О том, о чем
рассказывал он, лишь спокойно и можно было говорить, - воплем, слезами
этого не выскажешь.
На ящике, прикрытом газеткой, лежали привезенные сыном угощения, стояла
поллитровка. Старик говорил, а сын сидел рядом, слушал.
Отец рассказывал о голоде, о смерти деревенских знакомых, о сошедших с
ума старухах, о детях - тела их стали легче балалайки, легче куренка.
Рассказывал, как голодный вой день и ночь стоял над деревней, рассказывал
о заколоченных хатах с ослепшими окнами.
Он рассказывал сыну о пятидесятидневной зимней дороге в теплушке с
дырявой крышей, об умерших, ехавших в эшелоне долгие сутки вместе с
живыми. Рассказывал, как спецпереселенцы шли пешком и женщины несли детей
на руках. Прошла эту пешую дорогу больная мать Ершова, тащилась в жару, с
потемневшим разумом. Он рассказал, как привели их в зимний лес, где ни
землянки, ни шалаша, и как начали они там новую жизнь, разводя костры,
устраивая постели из еловых веток, растапливая в котелках снег, как
хоронили умерших...
- Все воля Сталинова, - сказал отец, и в словах его не было гнева,
обиды - так говорят простые люди о могучей, не знающей колебаний судьбе.
Ершов вернулся из отпуска и написал заявление Калинину, просил о
высшей, немыслимой милости, - простить невинного, просил, чтобы разрешили
старику приехать к сыну. Но письмо его не успело дойти до Москвы, а Ершова
уже вызвали к начальству, имелось заявление - донос о его поездке на Урал.
Ершова уволили из армии. Он поступил на стройку, решил подработать
денег и поехать к отцу. Но вскоре пришло письмецо с Урала - извещение о
смерти отца.
На второй день после начала войны лейтенант запаса Ершов был призван.
В бою под Рославлем он заменил убитого командира полка, собрал бегущих,
ударил по противнику, отбил речную переправу, обеспечил отход тяжелых
орудий резерва Главного Командования.
Чем больше становилась тяжесть, ложившаяся на его плечи, тем сильнее
были его плечи. Он и сам не знал своей силы. Покорность, оказалось, не
была свойственна его натуре. Чем огромней было насилие, тем злей, задорней
становилось желание драться.
Иногда он спрашивал себя: почему ему так ненавистны власовцы?
Власовские воззвания писали о том, что рассказывал его отец. Он-то знал,
что это правда. Но он знал, что эта правда в устах у немцев и власовцев -
ложь.
Он чувствовал, ему было ясно, что, борясь с немцами, он борется за
свободную русскую жизнь, победа над Гитлером станет победой и над теми
лагерями, где погибли его мать, сестры, отец.
Ершов переживал горькое и хорошее чувство, - здесь, где анкетные
обстоятельства пали, он оказался силой, за ним шли. Здесь не значили ни
высокие звания, ни ордена, ни спецчасть, ни первый отдел, ни управление
кадров, ни аттестационные комиссии, ни звонок из райкома, ни мнение зама
по политической части.
Мостовской как-то сказал ему:
- Это уже давно Генрих Гейне заметил: "Все мы ходим голые под своим
платьем"... но один, скинув мундир, показывает анемическое, жалкое тело,
других же узкая одежда уродует, они ее скинут, и видно - вот где настоящая
сила!
То, о чем Ершов мечтал, стало сегодняшним делом, и он думал об этом
деле по-новому, - кого посвятить, кого привлечь, перебирал в уме,
взвешивал хорошее, взвешивал плохое, что знал о людях.
Кто войдет в подпольный штаб? Пять имен возникли в его голове. Мелкие
житейские слабости, чудачества - все по-новому представилось ему,
незначительное приобретало вес.
У Гудзя генеральский авторитет, но он безволен, трусоват, видимо,
необразован; он хорош, когда при нем умный зам, штаб, он ждет, чтобы
командиры оказывали ему услуги, подкармливали его, и принимает их услуги
как должное, без благодарности. Кажется, повара своего вспоминает чаще,
чем жену и дочерей. Много говорит об охоте, - утки, гуси, службу на
Кавказе вспоминает по охоте, - кабаны и козы. Видно, сильно выпивал.
Хвастун. Часто говорит о боях 1941 года; кругом все были не правы, и сосед
слева, и сосед справа, генерал Гудзь был всегда прав. Никогда не винит в
неудачах высшее военное начальство. В житейских делах и отношениях опытен,
тонок, как тертый писарь. А в общем, была бы воля Ершова, он генералу
Гудзю полком не доверил бы командовать, не то что корпусом.
Бригадный комиссар Осипов умен. То вдруг скажет с усмешечкой словцо о
том, как собирались воевать малой кровью на чужой территории, глянет карим
глазом. А через час он уже каменно жестко отчитает усомнившегося, прочтет
проповедь. А назавтра опять пошевелит ноздрями и скажет шепеляво:
- Да, товарищи, мы летаем выше всех, дальше всех, быстрее всех - вот и
залетели.
О военном поражении первых месяцев войны говорил умно, но в нем нет
горя, говорит с какой-то безжалостностью шахматиста.
Говорит с людьми свободно, легко, но с наигранной, не настоящей
товарищеской простотой. По-настоящему его интересуют разговоры с
Котиковым.
Чем этот Котиков интересен бригадному комиссару?
Опыт у Осипова огромный. Знание людей. Опыт этот очень нужен, в
подпольном штабе без Осипова не обойтись. Но опыт его не только может
помочь, может и помешать.
Иногда Осипов рассказывал смешные истории о знаменитых военных людях,
называл их: Сема Буденный, Андрюша Еременко.
Однажды он сказал Ершову:
- Тухачевский, Егоров, Блюхер виноваты так, как я да ты.
А Кириллов рассказывал Ершову, что в тридцать седьмом году Осипов был
заместителем начальника Академии - беспощадно разоблачал десятки людей,
объявлял их врагами народа.
Он очень боится болезней: щупает себя, высовывает язык и, скосив глаза,
смотрит, не обложен ли. А смерти, видно было, не боялся.
Полковник Златокрылец - угрюмый, прям, прост, командир боевого полка.
Считает, что высшее начальство виновато в отступлении 1941 года. Его
боевую командирскую и солдатскую силу чувствуют все. Физически крепок. И
голос у него сильный, таким голосом только и останавливать бегущих,
поднимать в атаку. Матерщинник.
Он объяснять не любит - приказывает. Товарищ. Готов из котелка отлить
солдату баланды. Но уж очень груб.
Люди всегда чувствуют его волю. На работе он старший, крикнет - никто
не ослушается.
Его не проведешь, уж он не упустит. С ним можно сварить кашу. Но уж
очень груб!
Кириллов - этот умный, но какая-то в нем разболтанность. Подмечает
всякую мелочь, а смотрит на все усталыми, полузакрытыми глазами...
Равнодушный, людей не любит, но прощает им слабости и подлость. Смерти не
боится, а временами тянется к ней.
Про отступление он говорил, пожалуй, умней всех командиров. Он,
беспартийный, сказал как-то:
- Я не верю, что коммунисты могут людей сделать лучше. Такого случая в
истории не было.
Как будто безразличен ко всему, а ночью плакал на нарах, на вопрос
Ершова долго молчал, потом сказал негромко: "Россию жалко". Но вохкий он
какой-то, мягкий. Как-то сказал: "Ох, по музыке я соскучился". А вчера с
какой-то сумасшедшей улыбочкой он сказал: "Ершов, послушайте, я вам стишки
прочту". Ершову стихи не понравились, но он их запомнил, и они назойливо
лезли в голову.

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови ты на помощь людей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
И не плачь ты от страха, как маленький,
Ты не ранен, ты только убит.
Дай-ка лучше сниму с тебя валенки,
Мне еще воевать предстоит.

Сам он их, что ли, написал?
Нет-нет, не годится Кириллов в штаб. Куда ему людей тянуть, он сам еле
тянется.
Вот Мостовской! В нем и образованность - ахнешь, и воля железная.
Говорили, что на допросах кремнем держался. Но удивительно - нет людей, к
которым не было бы у Ершова придирки. На днях он упрекнул Мостовского:
- Зачем вы, Михаил Сидорович, со всей этой шпаной разговоры чешете, вот
с этим Иконниковым-Моржом малохольным и с этим эмигрантом, подлецом
одноглазым?
Мостовской насмешливо сказал:
- Вы думаете, я поколеблюсь в своих взглядах, - стану евангелистом или
даже меньшевиком?
- А черт их знает, - сказал Ершов. - Не тронь дерьма, чтоб не воняло.
Сидел этот Морж в наших лагерях. Теперь его немцы таскают на допросы. Себя
продает, и вас, и тех, кто к вам льнет...
А вывод получился такой - для работы в подполье идеальных людей нет.
Нужно мерить силу и слабость каждого. Это нетрудно. Но только по основе
человека можно решить, годен он или не годен. А основу измерить нельзя.
Основу можно угадать, почувствовать. Вот он и начал с Мостовского.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован