20 декабря 2000
2625

11. Рак березы

Вс?-таки субботний вечер с его незримым облегчением как-то чувствовался
и в палатах ракового корпуса, хотя неизвестно почему: ведь от болезней своих
больные не освобождались на воскресенье, ни тем более от размышлений о них.
Освобождались они от разговоров с врачами и от главной части лечения -- и
вот этому-то, очевидно, и рада была какая-то вечно-детская струнка в
человеке.
Когда после разговора с Асей Д?мка, осторожно ступая на ногу,
занывающую вс? сильней, одолел лестницу и вош?л в свою палату, тут было
оживл?нно, как никогда.
Не только свои все и Сибгатов были в сборе, но ещ? и гости {96} с
первого этажа, среди них знакомые, как старый кореец Ни, отпущенный из
радиологической палаты (пока в языке у него стояли радиевые иголки, его
держали под замком, как банковую ценность), и совсем новенькие. Один новичок
-- русский, очень представительный мужчина с высоким серым зач?сом, с
пораж?нным горлом -- только ш?потом он говорил, сидел как раз на Демкиной
койке. И все слушали -- даже Мурсалимов и Егенбердиев, кто и по-русски не
понимал.
А речь держал Костоглотов. Он сидел не на койке, а выше, на сво?м
подоконнике, и этим тоже выражал значительность момента. (При строгих
сестрах ему б так не дали рассиживаться, но дежурил медбрат Тургун, свойский
парень, который правильно понимал, что от этого медицина не переверн?тся.)
Одну ногу в носке Костоглотов поставил на свою койку, а вторую, согнув в
колене, положил на колено первой, как гитару, и, чуть покачиваясь,
возбужд?нный, громко на всю палату рассуждал:
-- Вот был такой философ Декарт. Он говорил: вс? подвергай сомнению!
-- Но это не относится к нашей действительности! -- напомнил Русанов,
поднимая палец.
-- Нет, конечно, нет,-- даже удивился возражению Костоглотов.-- Я
только хочу сказать, что мы не должны как кролики доверяться врачам. Вот
пожалуйста, я читаю книгу,-- он приподнял с подоконника раскрытую книгу
большого формата,-- Абрикосов и Струков, Патологическая анатомия, учебник
для вузов. И тут говорится, что связь хода опухоли с центральной нервной
деятельностью ещ? очень слабо изучена. А связь удивительная! Даже прямо
написано,-- он наш?л строчку,-- редко, но бывают случаи
с а м о п р о и з в о л ь н о г о и с ц е л е н и я! Вы чувствуете, как
написано? Не излечения, а и с ц е л е н и я! А?
Движение прошло по палате. Как будто из распахнутой большой книги
выпорхнуло осязаемой радужной бабочкой самопроизвольное исцеление, и каждый
подставлял лоб и щ?ки, чтоб оно благодетельно коснулось его налету.
-- Самопроизвольное! -- отложив книгу, тряс Костоглотов растопыренными
руками, а ногу по-прежнему держал как гитару.-- Это значит вот вдруг по
необъяснимой причине опухоль трогается в обратном направлении! Она
уменьшается, рассасывается и наконец е? нет! А?
Все молчали, рты приоткрывши сказке. Чтобы опухоль, его опухоль, вот
эта губительная, всю его жизнь перековеркавшая опухоль -- и вдруг бы сама
изошла, истекла, иссякла, кончилась?..
Все молчали, подставляя бабочке лицо, только угрюмый Поддуев заскрипел
кроватью и, безнад?жно набычившись, прохрипел:
-- Для этого надо, наверно... чистую совесть.
Не все даже поняли: это он -- сюда, к разговору, или сво? что-то.
Павел Николаевич, который на этот раз не только со вниманием, а даже
отчасти с симпатией слушал соседа-Оглоеда, отмахнулся: {97}
-- При ч?м тут совесть? Стыдитесь, товарищ Поддуев! Но Костоглотов
принял на ходу:
-- Это ты здорово рубанул, Ефрем! Здорово! Вс? может быть, ни хрена мы
не знаем. Вот например, после войны читал я журнал, так там интереснейшую
вещь... Оказывается у человека на переходе к голове есть какой-то
кровемозговой барьер, и те вещества или там микробы, которые убивают
человека, пока они не пройдут через этот барьер в мозг -- человек жив. Так
отчего ж это зависит?..
Молодой геолог, который придя в палату, не покидал книг и сейчас сидел
с книгой на койке, у другого окна, близ Костоглотова, иногда поднимал голову
на спор. Поднял и сейчас. Слушали гости, слушали и свои. А Федерау у печки с
ещ? чистой белой, но уже обреч?нной шеей, комочком лежал на боку и слушал с
подушки.
-- ...А зависит, оказывается, в этом барьере от соотношения солей калия
и натрия. Какие-то из этих солей, не помню, допустим натрия, если
перевешивают, то ничто человека не бер?т, через барьер не проходит и он не
умирает. А перевешивают, наоборот, соли калия -- барьер уже не защищает, и
человек умирает. А от чего зависят натрий и калий? Вот это -- самое
интересное! Их соотношение зависит-от настроения человека!! Понимаете?
Значит, если человек бодр, если он духовно стоек -- в барьере перевешивает
натрий, и никакая болезнь не довед?т его до смерти! Но достаточно ему упасть
духом -- и сразу перевесит калий, и можно заказывать гроб.
Геолог слушал со спокойным оценивающим выражением, как сильный студент,
который примерно догадывается, что будет на доске в следующей строчке. Он
одобрил:
-- Физиология оптимизма. По идее хорошо. И будто упуская время,
окунулся опять в книгу. Тут и Павел Николаевич ничего не возразил. Оглоед
рассуждал вполне научно.
-- Так я не удивлюсь,-- развивал Костоглотов,-- что лет через сто
откроют, что ещ? какая-нибудь цезиевая соль выделяется по нашему организму
при спокойной совести и не выделяется при отягощ?нной. И от этой цезиевой
соли зависит, будут ли клетки расти в опухоль или опухоль рассос?тся.
Ефрем хрипло вздохнул:
-- Я -- баб много разорил. С детьми бросал... Плакали... У меня не
рассос?тся.
-- Да при ч?м тут?! -- вышел из себя Павел Николаевич.-- Да это же
махровая поповщина, так думать! Начитались вы всякой слякоти, товарищ
Поддуев, и разоружились идеологически! И будете нам тут про всякое моральное
усовершенствование талдыкать...
-- А что вы так прицепились к нравственному усовершенствованию? --
огрызнулся Костоглотов.-- Почему нравственное усовершенствование вызывает у
вас такую изжогу? Кого оно может обижать? Только нравственных уродов! {98}
-- Вы... не забывайтесь! -- блеснул очками и оправою Павел Николаевич и
в этот момент так строго, так ровно держал голову, будто никакая опухоль не
подпирала е? справа под челюсть.-- Есть вопросы, по которым установилось
определ?нное мнение! И вы уже не можете рассуждать!
-- А почему это не могу? -- т?мными глазищами уп?рся Костоглотов в
Русанова.
-- Да ладно! -- зашумели больные, примиряя их.
-- Слушайте, товарищ,-- шептал безголосый с Д?мкиной кровати,-- вы
начали насч?т бер?зового гриба...
Но ни Русанов, ни Костоглотов не хотели уступить. Ничего они друг о
друге не знали, а смотрели взаимно с ожесточением.
-- А если хотите высказаться, так будьте же хоть грамотны! --
вылепливая каждое слово по звукам, осадил своего оппонента Павел
Николаевич.-- О нравственном усовершенствовании Льва Толстого и компании раз
и навсегда написал Ленин! И товарищ Сталин! И Горький!
-- Простите! -- напряж?нно сдерживаясь и вытягивая руку навстречу,
ответил Костоглотов.-- Р а з и н а в с е г д а никто на земле ничего
сказать не может. Потому что тогда остановилась бы жизнь. И всем последующим
поколениям нечего было бы говорить.
Павел Николаевич опешил. У него покраснели верхние кончики его чутких
белых ушей и на щеках кое-где выступили красные круглые пятна.
(Тут не возражать, не спорить надо было по субботнему, а надо было
проверить, что это за человек, откуда он, из чьих,-- и его вопиюще-неверные
взгляды не вредят ли занимаемой им должности.)
-- Я не говорю,-- спешил высказать Костоглотов,-- что я грамотен в
социальных науках, мне мало пришлось их изучать. Но своим умишком я понимаю
так, что Ленин упрекал Льва Толстого за нравственное усовершенствование
тогда, когда оно отводило общество от борьбы с произволом, от зреющей
революции. Так. Но зачем же вы затыкаете рот человеку,-- он обеими крупными
кистями указал на Поддуева,-- который задумался о смысле жизни, находясь на
грани е? со смертью? Почему вас так раздражает, что он при этом читает
Толстого? Кому от этого худо? Или, может быть, Толстого надо сжечь на
костре? Может быть, правительствующий Синод не дов?л дело до конца? -- Не
изучав социальных наук, спутал святейший с правительствующим.
Теперь оба уха Павла Николаевича налились в полный красный налив. Этот
уже прямой выпад против правительственного учреждения (он не расслышал,
правда,-- какого именно) да ещ? при случайной аудитории, усугублял ситуацию
настолько, что надо было тактично прекратить спор, а Костоглотова при первом
же случае проверить. И поэтому, не поднимая пока дела на принципиальную
высоту, Павел Николаевич сказал в сторону Поддуева:
-- Пусть Островского читает. Больше будет пользы. {99}
Но Костоглотов не оценил тактичности Павла Николаевича, а н?с сво?
перед неподготовленной аудиторией:
-- Почему мешать человеку задуматься? В конце концов, к чему сводится
наша философия жизни? -- "Ах, как хороша жизнь!.. Люблю тебя, жизнь! Жизнь
дана для счастья!" Что за глубина! Но это может и без нас сказать любое
животное -- курица, кошка, собака.
-- Я прошу вас! Я прошу вас! -- уже не по гражданской обязанности, а
по-человечески предостер?г Павел Николаевич.-- Не будем говорить о смерти!
Не будем о ней даже вспоминать!
-- И просить меня нечего! -- отмахивался Костоглотов рукой-лопатой.--
Если здесь о смерти не поговорить, где ж о ней поговорить? "Ах, мы будем
жить вечно!"
-- Так что? Что? -- взывал Павел Николаевич.-- Что вы предлагаете?
Говорить и думать вс? время о смерти! Чтоб эта калиевая соль брала верх?
-- Не вс? время,-- немного стих Костоглотов, поняв, что попадает в
противоречие.-- Не вс? время, но хотя бы иногда. Это полезно. А то ведь, что
мы всю жизнь твердим человеку? -- ты член коллектива! ты член коллектива! Но
это -- пока он жив. А когда прид?т час умирать -- мы отпустим его из
коллектива. Член-то он член, а умирать ему одному. А опухоль сядет на него
одного, не на весь коллектив. Вот вы! -- грубо совал он палец в сторону
Русанова.-- Ну-ка скажите, чего вы сейчас больше всего боитесь на свете?
Умереть!! А о ч?м больше всего боитесь говорить? О смерти! Как это
называется?
Павел Николаевич перестал слушать, потерял интерес спорить с ним. Он
забылся, сделал неосторожное движение, и так больно отдалось ему от опухоли
в шею и в голову, что померк весь интерес просвещать этих балбесов и
рассеивать их бредни. В конце концов он попал в эту клинику случайно и такие
важные минуты болезни не с ними он должен был переживать. А главное и
страшное было то, что опухоль ничуть не опала и ничуть не размягчилась от
вчерашнего укола. И при мысли об этом холодело в животе. Оглоеду хорошо
рассуждать о смерти, когда он выздоравливает.
Д?мкин гость, безголосый дородный мужчина, придерживая гортань от боли,
несколько раз пытался вступить, сказать что-то сво?, то прервать неприятный
спор, напоминал им, что они сейчас все -- не субъекты истории, а е? объекты,
но ш?пота его не слышали, а сказать громче он был бессилен и только
накладывал два пальца на гортань, чтобы ослабить боль и помочь звуку.
Болезни языка и горла, неспособность к речи, как-то особенно угнетают нас,
вс? лицо становится лишь отпечатком этой угнет?нности. Он пробовал
остановить спорящих широкими взмахами рук, а теперь и по проходу выдвинулся.
-- Товарищи! Товарищи! -- сипел он, и вчуже становилось больно за его
горло.-- Не надо этой мрачности! Мы и так убиты нашими болезнями! Вот вы,
товарищ! -- он ш?л по проходу и {100} почти умоляюще протягивал одну руку
(вторая была на горле) к возвышенно сидевшему растр?панному Костоглотову,
как к божеству.-- Вы так интересно начали о бер?зовом грибе. Продолжайте,
пожалуйста!
-- Давай, Олег, о бер?зовом! Что ты начал? -- просил Сибгатов.
И бронзовый Ни, с тяжестью ворочая языком, от которого часть отвалилась
в прежнем лечении, а остальное теперь распухло, неразборчиво просил о том
же.
И другие просили.
Костоглотов ощущал недобрую л?гкость. Столько лет он привык перед
вольными помалкивать, руки держать назад, а голову опущенной, что это вошло
в него как природный признак, как сутулость от рождения, от чего он не вовсе
отстал и за год жизни в ссылке. А руки его на прогулке по аллеям медгородка
и сейчас легче и проще всего складывались позади. Но вот вольные, которым
столько лет запрещалось разговаривать с ним как с равным, вообще всерь?з
обсуждать с ним что-нибудь, как с человеческим существом, а горше того --
пожать ему руку или принять от него письмо,-- эти вольные теперь, ничего не
подозревая, сидели перед ним, развязно умостившимся на подоконнике,-- и
ждали опоры своим надеждам. И за собой замечал теперь Олег, что тоже не
противопоставлял себя им, как привык, а в общей беде соединял себя с ними.
Особенно он отвык от выступления сразу перед многими, как вообще от
всяких собраний, заседаний, митингов. И вдруг стал оратором. Это было
Костоглотову дико, в забавном сне. Но как по льду с разгону уже нельзя
остановиться, а летишь -- что будет, так и он с вес?лого разгона своего
выздоровления, нечаянного, но кажется выздоровления, продолжал нестись.
-- Друзья! Это удивительная история. Мне рассказал е? один больной,
приходивший на проверку, когда я ещ? ждал при?ма сюда. И я тогда же, ничем
не рискуя, написал открытку с обратным адресом диспансера. И вот сегодня уже
приш?л ответ! Двенадцать дней прошло -- и ответ. И доктор Масленников ещ?
извиняется передо мной за задержку, потому что, оказывается, отвечает в
среднем на десять писем в день. А меньше, чем за полчаса, толкового письма
ведь не напишешь. Так он пять часов в день одни письма пишет! И ничего за
это не получает!
-- Наоборот, на марки четыре рубля в день тратит,-- вставил Д?ма.
-- Да. Это в день -- четыре рубля. А в месяц, значит, сто двадцать! И
это не его обязанность, не служба его, это просто его доброе дело. Или как
надо сказать? -- Костоглотов обернулся к Русанову.-- Гуманное, да?
Но Павел Николаевич дочитывал бюджетный доклад в газете и притворился,
что не слышит.
-- И штатов у него никаких, помощников, секретарей. Это вс? -- во
внеслужебное время. И славы -- тоже ему за это никакой! Ведь нам, больным,
врач -- как паромщик: нужен на час, {101} а там не знай нас. И кого он
вылечит -- тот письмо выбросит. В конце письма он жалуется, что больные,
особенно кому помогло, перестают ему писать. Не пишут о принятых дозах, о
результатах. И ещ? он же меня просит -- просит, чтоб я ему ответил
аккуратно! Когда мы должны ему в ноги поклониться!
-- Но ты по порядку, Олег! -- просил Сибгатов со слабой улыбкой
надежды.
Как ему хотелось вылечиться! -- вопреки удручающему, многомесячному,
многолетнему и уже явно безнад?жному лечению -- вдруг вылечиться внезапно и
окончательно! Заживить спину, выпрямиться, пойти тв?рдым шагом, чувствуя
себя мужчиной-молодцом! Здравствуйте, Людмила Афанасьевна! А я -- здоров!
Как всем им хотелось узнать о таком враче-чудодее, о таком лекарстве,
не известном здешним врачам! Они могли признаваться, что верят, или
отрицать, но все они до одного в глубине души верили, что такой врач, или
такой травник, или такая старуха-бабка где-то жив?т, и только надо узнать --
где, получить это лекарство -- и они спасены.
Да не могла же, не могла же их жизнь быть уже обреч?нной!
Как ни смеялись бы мы над чудесами, пока сильны, здоровы и
благоденствуем, но если жизнь так заклинится, так сплющится, что только чудо
может нас спасти, мы в это единственное, исключительное чудо -- верим!
И Костоглотов, сливаясь с жадной настороженностью, с которой товарищи
слушали его, стал говорить распал?нно, даже более веря своим словам сейчас,
чем верил письму, когда читал его про себя.
-- Если с самого начала, Шараф, то вот. Про доктора Масленникова тот
прежний больной рассказал мне, что это старый земский врач Александровского
уезда, под Москвой. Что он десятки лет -- так раньше это было принято, лечил
в одной и той же больнице. И вот заметил, что хотя в медицинской литературе
вс? больше пишут о раке, у него среди больных крестьян рака не бывает.
Отчего б это?..
(Да, отчего б это?! Кто из нас с детства не вздрагивал от
Таинственного? -- от прикосновения к этой непроницаемой, но податливой
стене, через которую вс? же нет-нет да проступит то как будто чь?-то плечо,
то как будто чь?-то бедро. И в нашей каждодневной, открытой, рассудочной
жизни, где нет ничему таинственному места, оно вдруг да блесн?т нам: я
здесь! не забывай!)
-- ...Стал он исследовать, стал он исследовать,-- повторял Костоглотов
с удовольствием,-- и обнаружил такую вещь: что, экономя деньги на чай,
мужики во всей этой местности заваривали не чай, а чагу, иначе называется
бер?зовый гриб...
-- Так подбер?зовик? -- перебил Поддуев. Даже сквозь то отчаяние, с
которым он себя согласил и в котором замкнулся последние дни, просветило ему
такое простое доступное средство.
Тут все кругом были люди южные и не то, что подбер?зовика, {102} но и
бер?зы самой иные в жизни не видали, тем более вообразить не могли, о ч?м
толковал Костоглотов.
-- Нет, Ефрем, не подбер?зовик. Вообще это даже не бер?зовый гриб, а
бер?зовый рак. Если ты помнишь, бывают на старых бер?зах такие... уродливые
такие наросты -- хребтовидные, сверху ч?рные, а внутри -- т?мно-коричневые.
-- Так трутовица? -- добивался Ефрем.-- На не? огонь высекали раньше?
-- Ну, может быть. Так вот Сергею Никитичу Масленникову и пришло в
голову: не этой ли самой чагой русские мужики уже несколько веков лечатся от
рака, сами того не зная?
-- То-есть, совершают профилактику? -- кивнул молодой геолог. Не давали
ему весь вечер читать, однако разговор того стоил.
-- Но догадаться было мало, вы понимаете? Надо было вс? проверить. Надо
было многие-многие годы ещ? наблюдать за теми, кто этот самодельный чай пь?т
и кто не пь?т. И ещ? -- поить тех, у кого появляются опухоли, а ведь это --
взять на себя не лечить их другими средствами. И угадать, при какой
температуре заваривать и в какой дозе, кипятить или не кипятить, и по
скольку стаканов пить, и не будет ли вредных последствий, и какой опухоли
помогает больше, а какой меньше. На вс? это ушли...
-- Ну, а теперь? Теперь? -- волновался Сибгатов. А Д?ма думал: неужели
и от ноги может помочь? Ногу -- неужели спас?т?
-- А теперь? -- вот он на письма отвечает. Вот пишет мне, как лечиться.
-- И у вас есть адрес? -- жадно спросил безголосый, вс? придерживая
рукой сипящее горло, и уже. вытягивал из кармана курточки блокнот с
авторучкой.-- И написан способ употребления? А от опухоли гортани помогает,
он не пишет?
Как ни хотел Павел Николаевич выдержать характер и наказать соседа
полным презрением, но упустить такой рассказ было нельзя. Уже не мог он
вникать дальше в смысл и цифры проекта государственного бюджета на 1955 год,
представленный сессии Верховного Совета, уже явно опустил газету, и
постепенно повернулся к Оглоеду лицом, не скрывая и своей надежды, что это
простое народное средство вылечит и его. Безо всякой уже враждебности, чтобы
не раздражать Оглоеда, но и напоминая вс? же, Павел Николаевич спросил:
-- А -- официально этот способ признан? Он -- апробирован в
какой-нибудь инстанции?
Костоглотов сверху, со своего подоконника, усмехнулся.
-- Вот насч?т инстанции не знаю. Письмо,-- он потрепал в воздухе
маленьким желтоватым листиком, исписанным зел?ными чернилами,-- письмо
деловое: как толочь, как разводить. Но думаю, что если б это прошло
инстанции, так нам бы уже сестры разносили такой напиток. На лестнице бы
бочка стояла. Не надо было бы и писать в Александров. {103}
-- Александров,-- уже записал безголосый.-- А какое почтовое отделение?
Улица? -- Он быстро управлялся.
Ахмаджан тоже слушал с интересом, ещ? успевая тихо переводить самое
главное Мурсалимову и Егенбердиеву. Самому-то Ахмаджану этот бер?зовый гриб
не был нужен, потому что он выздоравливал. Но вот чего он не понимал:
-- Если такой гриб хороший -- почему врачи на вооружение не берут?
Почему не вносят в свой устав?
-- Это долгий путь, Ахмаджан. Одни люди не верят, другие не хотят
переучиваться и поэтому мешают, третьи мешают, чтоб сво? средство
продвинуть. А нам -- выбирать не приходится.
Костоглотов ответил Русанову, ответил Ахмаджану, а безголосому не
ответил -- не дал ему адреса. Он это сделал незаметно, будто недослышал, не
успел, а на самом деле не хотел. Привязчивое было что-то в этом безголосом,
хотя и очень почтенном -- с фигурой и головой директора банка, а для
маленькой южноамериканской страны даже и премьер-министра. И было жаль Олегу
честного старого Масленникова, не досыпающего над письмами незнакомых
людей,-- закидает его безголосый вопросами. А с другой стороны нельзя было
не сжалиться над этим сипящим горлом, потерявшим человеческую звонкость,
которою совсем мы не дорожим, имея. А ещ? с третьей стороны, сумел же
Костоглотов болеть как специалист, быть больным как преданный своей болезни,
и вот уже патологическую анатомию почитал, и на всякий вопрос добился
разъяснений от Гангарт и Донцовой, и вот уже от Масленникова получил ответ.
Почему же он, столько лет лиш?нный всяких прав, должен был учить этих
свободных людей изворачиваться под навалившейся глыбой? Там, где складывался
его характер, закон был: наш?л -- не сказывай, облупишь -- не показывай.
Если все кинутcя Масленникову писать, то уж Костоглотову второй раз ответа
не дождаться.
А вс? это было -- не размышление, лишь один поворот подбородка со
шрамом от Русанова к Ахмаджану мимо безголосого.
-- А способ употребления он пишет? -- спросил геолог. Карандаш и бумага
без того были перед ним, так читал он книгу.
-- Способ употребления -- пожалуйста, запасайтесь карандашами,
диктую,--объявил Костоглотов.
Засуетились, спрашивали друг у друга карандаш и листик бумажки. У Павла
Николаевича не оказалось ничего (да дома-то у него была авторучка со скрытым
пером, нового фасона), и ему дал карандаш Д?мка. И Сибгатов, и Федерау, и
Ефрем, и Ни захотели писать. И когда собрались, Костоглотов медленно стал
диктовать из письма, ещ? разъясняя: как чагу высушивать не до конца, как
тереть, какой водой заваривать, как настаивать, отцеживать и по скольку
пить.
Выводили строчки кто быстрые, кто неумелые, просили повторить -- и
стало особенно тепло и дружно в палате. С такой нелюбовью они иногда
отвечали друг другу -- а что было им делать? Один у них был враг -- смерть,
и что может разделить на {104} земле человеческие существа, если против всех
них единожды уставлена смерть?
Окончив записывать, Д?ма сказал грубоватым голосом и медленно, как, не
по возрасту, он говорил:
-- Да... Но откуда ж бер?зу брать, когда е? нет?.. Вздохнули. Перед
ними, давно уехавшими из России (кто -- и добровольно) или даже никогда не
бывавшими там, прошло видение этой непритязательной, умеренной, не
прожаренной солнцем страны, то в занеси л?гкого грибного дождика, то в
весенних половодьях и увязистых полевых и лесных дорогах, тихой стороны, где
простое лесное дерево так служит и так нужно человеку. Люди, живущие в той
стороне, не всегда понимают свою родину, им хочется ярко-синего моря и
бананов, а вон оно, что нужно человеку: ч?рный уродливый нарост на беленькой
бер?зе, е? болезнь, е? опухоль.
Только Мурсалимов с Егенбердиевым понимали про себя так, что и здесь --
в степи и в горах, обязательно есть то, что нужно им, потому что в каждом
месте земли вс? предусмотрено для человека, лишь надо знать и уметь.
-- Кого-то надо просить -- собрать, прислать,-- ответил Д?мке геолог.
Кажется, ему приглянулась эта чага.
Самому Костоглотову, который им вс? это наш?л и расписал,-- однако,
некого было просить в России искать гриб. Одни уже умерли, другие рассеяны,
к третьим неловко обратиться, четв?ртые -- горожане куцые, ни той бер?зы не
найдут, ни тем более чаги на ней. Он сам не знал бы сейчас радости большей:
как собака уходит спасаться, искать неведомую траву, так пойти на целые
месяцы в леса, ломать эту чагу, крошить, у костров заваривать, пить и
выздороветь подобно животному. Целые месяцы ходить по лесу и не знать другой
заботы, как выздоравливать.
Но запрещ?н ему был путь в Россию.
А другие тут, кому он был доступен, не научены были мудрости жизненных
жертв -- уменью вс? стряхнуть с себя, кроме главного. Им виделись
препятствия, где их не было: как получить бюллетень или отпуск для таких
поисков? как нарушить уклад жизни и расстаться с семь?й? где денег достать?
как одеться для такого путешествия и что взять с собой? на какой станции
сойти и где потом дальше узнать вс??
Прихлопывая письмом, Костоглотов ещ? сказал:
-- Он упоминает здесь, что есть так называемые заготовители, просто
предприимчивые люди, которые собирают чагу, подсушивают и высылают
наложенным платежом. Но только дорого берут -- пятнадцать рублей за
-килограмм, а в месяц надо шесть килограмм.
-- Да какое ж они имеют право?! -- возмутился Павел Николаевич, и лицо
его стало таким начальственно-строгим, что любой заготовитель струхнул бы.--
Какую ж они имеют совесть драть такие деньги за то, что от природы доста?тся
даром?
-- Не кричи! -- шикнул на него Ефрем. (Он особенно противно {105}
коверкал слова -- не то нарочно, не то язык так выговаривал.) -- Думаешь --
подош?л да взял? Это по лесу с мешком да с топором надо ходить. Зимой -- на
лыжах.
-- Но не пятнадцать же рублей килограмм, спекулянты проклятые! -- никак
не мог уступить Русанов, и снова проявились на его лице красные пятна.
Вопрос был слишком принципиальный. С годами у Русанова вс? определ?нней
и неколебимей складывалось, что все наши недоч?ты, недоработки, недоделки,
недоборы -- все они проистекают от спекуляции. От мелкой спекуляции, как
продажа какими-то непроверенными личностями на улицах зел?ного лука и
цветов, какими-то бабами на базаре молока и яиц, на станциях -- ряженки,
шерстяных носков и даже жареной рыбы. И от крупной спекуляции, когда с
государственных складов гнали куда-то "по левой" целые грузовики. И если обе
эти спекуляции вырвать с корнем,-- вс? быстро у нас выправится, и успехи
будут ещ? более поразительными. Не было ничего дурного, если человек
укреплял сво? материальное положение при помощи высокой государственной
зарплаты и высокой пенсии. (Павел Николаевич и сам-то мечтал о
персональной.) В этом случае и автомобиль, и дача были трудовыми. Но той же
самой заводской марки автомобиль и того же стандартного проекта дача
приобретали совсем другое, преступное, содержание, если были куплены за сч?т
спекуляции. И Павел Николаевич мечтал, именно мечтал о введении публичных
казней для спекулянтов. Публичные казни могли бы быстро и уже до конца
оздоровить наше общество.
-- Ну, хорошо,-- рассердился и Ефрем.-- Не кирчи, а сам поезжай и
организуй там заготовку. Хочешь, государственную. Хочешь, кооперативную. А
дорого пятнадцать рублей -- не заказывай.
Это-то слабое место Русанов понимал. Он ненавидел спекулянтов, но
сейчас, пока это новое лекарство будет апробировано Академией Медицинских
Наук и пока кооперация среднерусских областей организует бесперебойную
заготовку -- опухоль Павла Николаевича не ждала.
Безголосый новичок с блокнотом, как корреспондент влиятельной газеты,
почти лез на койку Костоглотова и сиплым ш?потом добивался:
-- А адресов заготовителей?.. адресов заготовителей в письме нет?
И Павел Николаевич тоже приготовился записать адреса.
Но Костоглотов почему-то не отвечал. Был в письме хоть один адрес или
не было,-- только он не отвечал, а слез с подоконника и стал шарить под
кроватью за сапогами. Вопреки всем больничным запретам он утаил их и держал
для прогулок.
А Д?ма спрятал в тумбочку рецепт и, ничего больше не добиваясь,
укладывал свою ногу на койку поосторожнее. Таких больших денег у него не
было и быть не могло.
Помогала бер?за, да не всем. {106}
Русанову было просто неудобно, что после стычки с Оглоедом -- уже не
первой стычки за три дня, он теперь так явно заинтересован рассказом и вот
зависел от адреса. И чтоб как-то умаслить Оглоеда, что ли, не умышленно, а
невольно выдвигая то, что объединяло их, Павел Николаевич сказал вполне
искренне:
-- Да! Что может быть на свете хуже...-- (рака? но у него был не рак)
-...этих... онкологических... и вообще рака!
Но Костоглотова ничуть не тронула эта доверительность старшего и по
возрасту, и по положению, и по опыту человека. Обматывая ногу рыжей
портянкой, сохнувшей у него в обвой голенища, и натягивая отвратительный
истр?панный кирзовый сапог с грубыми латками на сгибах, он ляпнул:
-- Что хуже рака? Проказа!
Тяж?лое грозное слово своими сильными звуками прозвучало в комнате как
залп.
Павел Николаевич миролюбиво поморщился:
-- Ну, как сказать? А почему, собственно, хуже? Процесс ид?т медленней.
Костоглотов уставился т?мным недоброжелательным взглядом в светлые очки
и светлые глаза Павла Николаевича.
-- Хуже тем, что вас ещ? живого исключают из мира. Отрывают от родных,
сажают за проволоку. Вы думаете, это легче, чем опухоль?
Павлу Николаевичу не по себе стало в такой незащищ?нной близости от
темно-горящего взгляда этого неот?санного неприличного человека.
-- Ну, я хочу сказать -- вообще эти проклятые болезни... Любой
культурный человек тут понял бы, что надо же сделать шаг навстречу. Но
Оглоед ничего этого понять не мог. Он не оценил тактичности Павла
Николаевича. Уже вставши во всю свою долговязость и надев грязно-серый
бумазеевый просторный бабий халат, который почти спускался до сапог и был
ему пальто для прогулок, он с самодовольством объявил, думая, что у него
получается уч?но:
-- Один философ сказал: если бы человек не болел, он не знал бы себе
границ.
Из кармана халата он вынул св?рнутый армейский пояс в четыре пальца
толщиной с пятиконечной звездой-пряжкой, опоясал им запахнутый халат,
остерегаясь только перетянуть место опухоли. И, разминая жалкую деш?вую
папироску-гвоздик из тех, что гаснут, не догорев, пош?л к выходу.
Безголосый отступал перед Костоглотовым по проходу между койками и
несмотря на всю свою банковско-министерскую наружность так умоляюще
спрашивал, будто Костоглотов был прославленное светило онкологии, но
навсегда уходил из этого здания:
-- А скажите, примерно в скольких случаях из ста опухоль горла
оказывается раком?
-- В тридцати четыр?х,-- улыбнулся ему Костоглотов, *постооняя. {107}
На крыльце за дверью не было никого.
Олег счастливо вздохнул сырым холодным неподвижным воздухом и, не
успевая им прочиститься, тут же заж?г и папироску, без которой вс? равно не
хватало до полного счастья (хотя теперь уже не только Донцова, но и
Масленников наш?л в письме место упомянуть, что курить надо бросить).
Было совсем безветренно и неморозно. В одном оконном отсвете видна была
близкая лужа, вода в ней чернела безо льда. Было только пятое февраля -- а
уже весна, непривычно. Туман -- не туман, л?гкая мглица висела в воздухе --
настолько л?гкая, что не застилала, а лишь смягчала, делала не такими
резкими дальние светы фонарей и окон.
Слева от Олега тесно уходили в высоту, выше крыши, четыре пирамидальных
тополя, как четыре брата. С другой стороны стоял тополь одинокий, но
раскидистый и в рост этим четыр?м. За ним сразу густели другие деревья, ш?л
клин парка.
Неогражд?нное каменное крыльцо Тринадцатого Корпуса спускалось
несколькими ступеньками к покатой асфальтовой аллее, отграниченной с боков
кустами живой изгороди невпрод?р. Вс? это было без листьев сейчас, но
густотой заявляющее о жизни.
Олег вышел гулять -- ходить по аллеям парка, ощущая с каждым наступом и
размином ноги е? радость твердо идти, е? радость быть живой ногой неумершего
человека. Но вид с крыльца остановил его, и он докуривал тут.
Мягко светились нечастые фонари и окна противоположных корпусов. Уже
никто почти не ходил по аллеям. И когда не было грохота сзади от близкой тут
железной дороги, сюда достигал ровный шумок реки, быстрой горной реки,
которая билась и пенилась внизу, за следующими корпусами, под обрывом.
А ещ? дальше, через обрыв, через реку, был другой парк, городской, и из
того ли парка (хотя ведь холодно) или из открытых окон клуба доносилась
танцевальная музыка духового оркестра. Была суббота -- и вот танцевали...
Кто-то с кем-то танцевал...
Олег был возбужд?н -- тем, что так много говорил, и его слушали. Его
перехватило и обвило ощущение внезапно вернувшейся жизни -- жизни, с которой
ещ? две недели назад он считал себя разочт?нным навсегда. Правда, жизнь эта
не обещала ему ничего того, что называли хорошим и о ч?м колотились люди
этого большого города: ни квартиры, ни имущества, ни общественного успеха,
ни денег, но -- другие самосущие радости, которых он не разучился ценить:
право переступать по земле, не ожидая команды; право побыть одному; право
смотреть на зв?зды, не заслепл?нные фонарями зоны; право тушить на ночь свет
и спать в темноте; право бросать письма в почтовый ящик; право отдыхать в
воскресенье; право купаться в реке. Да много, много ещ? было таких прав.
Право разговаривать с женщинами.
Все эти чудесные неисчислимые права возвращало ему выздоровление! {108}
И он стоял, курил и наслаждался.
Доносилась эта музыка из парка, Олег слышал е? -- но и не е?, а как
будто Четв?ртую симфонию Чайковского, звучавшую в н?м самом,-- неспокойное
трудное начало этой симфонии, одну удивительную мелодию из этого начала. Ту
мелодию (Олег истолковывал е? так), где герой, то ли вернувшись к жизни, то
ли быв слепым и вот прозревающий,-- как будто нащупывает, скользит рукою по
предметам или по дорогому лицу -- ощупывает и боится верить своему счастью:
что предметы эти вправду есть, что глаза его начинают видеть.

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован