20 декабря 2000
3418

15. Каждому свое

-- А тебе сколько лет?
-- Двадцать шесть.
-- Ох, порядочно!
-- А тебе?
-- Мне шестнадцать... Ну как в шестнадцать лет ногу отдавать, ты
подумай?
-- А по какое место хотят?
-- Да по колено -- точно, они меньше не берут, уж я тут видел. А чаще
-- с запасом. Вот так... Будет культя болтаться...
-- Протез сделаешь. Ты чем вообще заниматься собираешься?
-- Да я мечтаю в Университет.
-- На какой факультет?
-- Да или филологический, или исторический.
-- А конкурс пройд?шь?
-- Думаю, что да. Я -- никогда не волнуюсь. Спокойный очень.
-- Ну, и хорошо. И чем же тебе протез будет мешать? И учиться будешь, и
работать. Даже ещ? усидчивей. В науке больше сделаешь.
-- А вообще жизнь?
-- А кроме науки -- что вообще?
-- Ну, там...
-- Жениться?
-- Да хотя бы... {140}
-- Найд?-ошь! На всякое дерево птичка садится. ...А какая альтернатива?
-- Что?
-- Или нога или жизнь?
-- Да на авось. А может само пройд?т!
-- Нет, Д?ма, на авось мостов не строят. От авося только авоська
осталась. Рассчитывать на такую удачу в рамках разумного нельзя. Тебе
опухоль называют как-нибудь?
-- Да вроде -- "Эс-а".
-- Эс-а? Тогда надо оперировать.
-- А что, знаешь?
-- Знаю. Мне бы вот сейчас сказали отдать ногу -- и то б я отдал. Хотя
моей жизни весь смысл -- только в движении, пешком и на коне, а автомобили
там не ходят.
-- А что? Уже не предлагают?
-- Нет.
-- Пропустил?
-- Да как тебе сказать... Не то, чтобы пропустил. Ну, отчасти и
пропустил. В поле завертелся. Надо было месяца три назад приехать, а я
работы бросить не хотел. А от ходьбы, от езды хуже натиралось, мокло, гной
прорывался. А прорв?тся -- легче, опять работать хочется. Думаю -- ещ?
подожду. Мне и сейчас так тр?т, что лучше бы брючину одну отрезать или голым
сидеть.
-- А не перевязывают?
-- Нет.
-- А покажи, можно?
-- Посмотри.
-- У-у-у-у-у, какая... Да т?мная...
-- Она от природы т?мная. Здесь у меня от рождения было большое родимое
пятно. Вот оно и переродилось.
-- А это что... такие?
-- А это вот три свища остались от тр?х прорывов... В общем, Д?мка, у
меня опухоль совсем другая, чем у тебя. У меня -- меланобластома. Эта
сволочь не щадит. Как правило: восемь месяцев -- и с копыт.
-- А откуда ты знаешь?
-- Ещ? досюда книжку проч?л. Проч?л -- тогда и схватился. Но дело в
том, что если б я и раньше приехал -- вс? равно б они оперировать не
взялись. Меланобластома такая гадина, что только тронь ножом -- и сейчас же
да?т метастазы. Она тоже жить хочет, по-своему, понимаешь? Что я за эти
месяцы пропустил -- в паху появилось.
-- А что Людмила Афанасьевна говорит?
-- А вот она говорит, что надо попробовать достать такое коллоидное
золото. Если его достать, то в паху, может быть, остановят, а на ноге
приглушат рентгеном -- и так оттянут...
-- Вылечат?
-- Нет, Д?мка, вылечить меня уже нельзя. От меланобластомы {141} вообще
не вылечиваются. Таких выздоровевших нет. А мне? Отнять ногу -- мало, а выше
-- где ж резать? Сейчас ид?т вопрос -- как оттянуть? И сколько я выиграю:
месяцы или годы?
-- То есть... что же? Ты значит..?
-- Да. Я -- значит. Я уже, Д?мка, это принял. Но не тот жив?т больше,
кто жив?т дольше. Для меня весь вопрос сейчас -- что я успею сделать. Надо
же что-то успеть сделать на земле! Мне нужно три года! Если бы мне дали три
года, ничего больше не прошу! Но эти три года мне не в клинике надо лежать,
а быть в поле.
Они тихо совсем разговаривали на койке Вадима Зацырко у окна. Весь
разговор их слышать мог бы по соседству только Ефрем, но он с утра лежал
бесчувственным чурбаном и глаз не сводил с одного потолка. Ещ? Русанов
наверно слышал, он несколько раз с симпатией взглянул на Зацырко.
-- А что ж ты можешь успеть сделать? -- хмурился Д?мка.
-- Ну, попробуй понять. Я проверяю сейчас новую очень спорную идею --
большие уч?ные в центре в не? почти не верят: что залежи полиметаллических
руд можно обнаружить по радиоактивным водам. "Радиоактивные" -- знаешь, что
такое?.. Тут тысяча аргументов, но на бумаге можно вс? что угодно и защитить
и отвергнуть. А я -- чувствую, вот чувствую, что могу доказать это вс? на
деле. Но для этого надо вс? время быть в поле, и конкретно найти руды по
водам, больше ни по чему. И желательно -- с повторением. А работа есть
работа, на что силы не уходят? Вот, например, вакуум-насоса нет, а
центробежный, чтоб запустить, надо воздух вытянуть. Чем? Ртом! И нахлебался
радиоактивной воды. Да и запросто мы е? пь?м. Киргизы-рабочие говорят: наши
отцы тут не пили, и мы пить не будем. А мы, русские, пь?м. Да имея
меланобластому -- что мне бояться радиоактивности? Как раз мне-то и
работать.
-- Ну и дурак! -- приговорил Ефрем, не поворачиваясь, невыразительным
скрипучим голосом. Он, значит, вс? слышал.-- Умирать будешь -- зачем тебе
геология? Она тебе не поможет. Задумался бы лучше -- чем люди живы?
У Вадима неподвижно хранилась нога, но свободная голова его легко
повернулась на гибкой свободной шее. Он готовно блеснул ч?рными живыми
глазами, чуть дрогнули его мягкие губы, и он ответил, не обидившись
нисколько:
-- А я как раз знаю. Творчеством! И очень помогает. Ни пить, ни есть не
надо.
И мелко постучал гран?ным пластмассовым автокарандашом между зубами,
следя, насколько он понят.
-- Ты вот эту книжицу прочти, удивишься! -- вс? так же не ворочая
корпуса и не видя Зацырко, постучал Поддуев корявым ногтем по синенькой.
-- А я уже смотрел,-- с большой быстротой успевал отвечать Вадим.-- Не
для нашего века. Слишком бесформенно, неэнергично. А по-нашему: работайте
больше! И не в свой карман. {142}
Вот и вс?.
Русанов встрепенулся, приветливо сверкнул очками и громко спросил:
-- Скажите, молодой человек, вы -- коммунист? С той же готовностью и
простотой Вадим перев?л глаза на Русанова.
-- Да,-- мягко сказал он.
-- Я был уверен! -- торжествующе воскликнул Русанов и поднял палец.
Он очень был похож на преподавателя. Вадим шл?пнул Д?мку по плечу:
-- Ну, иди к себе. Работать надо.
И наклонился над "Геохимическими методами", где лежал у него небольшой
листик с мелкими выписками и крупными восклицательными и вопросительными
знаками.
Он читал, а гран?ный ч?рный автокарандаш в его пальцах чуть двигался.
Он весь читал, и уже как бы его здесь не было, но, ободренный его
поддержкой, Павел Николаевич хотел ещ? больше подбодриться перед вторым
уколом и решил теперь доломать Ефрема, чтоб тот не нагонял здесь и дальше
тоски. И от стены к стене глядя на него прямо, он стал ему договаривать:
-- Товарищ да?т вам хороший урок, товарищ Поддуев. Нельзя так
поддаваться болезни. И нельзя поддаваться первой поповской книжечке. Вы
практически играете на руку...-- Он хотел сказать "врагам", в обычной жизни
всегда можно было указать врагов, но здесь, на больничных койках, кто ж был
их враг?..-- Надо уметь видеть глубину жизни. И прежде всего природу
подвига. А что движет людьми в производственном подвиге? Или в подвигах
Отечественной войны? Или например Гражданской? Голодные, необутые, неодетые,
безоружные...
Странно неподвижен был сегодня Ефрем: он не только не вылезал топать по
проходу, но он как бы совсем утратил многие из своих обычных движений.
Прежде он бер?г только шею и неохотно поворачивал туловищем при голове,
сегодня же он ни ногой не пошевельнул, ни рукой, лишь вот по книжке постучал
пальцем. Его уговаривали позавтракать, он ответил: "Не наелся -- не
налижешься." Он до завтрака и после завтрака лежал так неподвижно, что если
б иногда не моргал, можно было подумать, что его взяло окостенение.
А глаза были открыты.
Глаза были открыты, и как раз чтобы видеть Русанова, ему не надо было
ничуть поворачиваться. Его-то, белорылого, одного он и видел кроме потолка и
стены.
И он слышал, что разъяснял ему Русанов. И губы его шевельнулись,
раздался вс? тот же недоброжелательный голос, только ещ? менее внятно
разделяя слова:
-- А что -- Гражданская? Ты воевал, что ль, в Гражданскую? Павел
Николаевич вздохнул: {143}
-- Мы с вами, товарищ Поддуев, ещ? по возрасту не могли тогда воевать.
Ефрем потянул носом.
-- Не знаю, чего ты не воевал. Я воевал.
-- Как же это могло быть?
-- Очень просто,-- медленно говорил Ефрем, отдыхая между фразами.--
Наган взял и воевал. Забавно. Не я один.
-- Где ж это вы так воевали?
-- Под Ижевском. Учредилку били. Я ижевских сам семерых застрелил. И
сейчас помню.
Да, он кажется всех семерых, взрослых, мог вспомнить сейчас, где и кого
уложил, пацан, на улицах мятежного города.
Что-то ещ? ему очкарик объяснял, но у Ефрема сегодня будто уши
залегали, и он не надолго выныривал что-нибудь слышать.
Как он открыл по рассвету глаза и увидел над собой кусок голого белого
потолка, так вступил в него толчком, вош?л с неприкрытостью, а без всякого
повода, один давний ничтожный и совсем забытый случай.
Был день в ноябре, уже после войны. Ш?л снег и тут же подтаивал, а на
выброшенной из траншеи более т?плой земле таял начисто. Копали под
газопровод, и проектная глубина была метр восемьдесят. Поддуев прош?л там
мимо и видел, что глубины нужной ещ? нет. Но явился бригадир и нагло уверял,
что по всей длине уже полный профиль. "Что, мерить пойд?м? Тебе ж хуже
будет!" Поддуев взял мерный шест, где у него через каждые десять сантиметров
была выжжена поперечная ч?рная полоска, каждая пятая длинней, и они пошли
мерить, увязая в размокшей, раскисшей глине, он -- сапогами, бригадир --
ботинками. В одном месте померили -- метр семьдесят. Пошли дальше. Тут
копали трое: один длинный тощий мужик, черно заросший по лицу; один --
бывший военный, ещ? в фуражке, хоть и зв?здочка была с не? давно содрана, и
лакированный ободок, и лакированный козыр?к, а околыш был весь в изв?стке и
глине; третий же, молоденький, был в кепочке и городском пальтишке (в те
годы с обмундированием было трудно, и им каз?нного не выдали), да ещ? сшитом
на него, наверно, когда он был школьником, коротком, тесном, изношенном.
(Это его пальтишко Ефрем, кажется, только сейчас в первый раз так ясно
увидел.) Первые два ещ? ковырялись, взмахивали наверх лопатами, хотя
размокшая глина не отлипала от железа, а этот третий, птенец, стоял, грудью
опершись о лопату, как будто проткнутый ею, свисая с не? как чучело, белое
от снега, и руки собрав в рукавишки. На руки им ничего не выдали, на ногах
же у военного были сапоги, а те двое -- в чунях из автомобильных покрышек.
"Чего стоишь, раззепай? -- крикнул на малого бригадир.-- За штрафным пайком?
Будет!" Малой только вздохнул и опал, и ещ? будто глубже вош?л ему черенок в
грудь. Бригадир тогда съездил его по шее, тот отряхнулся, взялся тыкать
лопатой.
Стали мерить. Земля была набросана с двух сторон вплоть {144} к
траншее, и чтоб верхнюю зарубку верно заметить на глаз, надо было
наклониться туда сильно. Военный стал будто помогать, а на самом деле клонил
рейку вбок, выгадывая лишних десять сантиметров. Поддуев матюгнулся на него,
поставил рейку ровно, и явно получилось метр шестьдесят пять.
-- Слушай, гражданин начальник,-- попросил тогда военный тихо.-- Эти
последние сантиметры ты нам прости. Нам их не взять. Курсак пустой, сил нет.
И погода -- видишь...
-- А я за вас на скамью, да? Ещ? чего придумали! Есть проект. И чтоб
откосы ровные были, а не желобком дно.
Пока Поддуев разогнулся, выбрал наверх рейку и вытянул ноги из глины,
они все трое задрали к нему лица -- одно чернобородое, другое как у
загнанной борзой, третье в пушке, никогда не бритое, и падал снег на их лица
как неживые, а они смотрели на него вверх. И малой разорвал губы, сказал:
-- Ничего. И ты будешь умирать, десятник!
А Поддуев не писал записку посадить их в карцер -- только оформил
точно, что они заработали, чтоб не брать себе на шею их лихо. И уж если
вспоминать, так были случаи покрутей. И с тех пор прошло десять лет, Поддуев
уже не работал в лагерях, бригадир тот освободился, тот газопровод клали
временно, и может он уже газу не пода?т, и трубы пошли на другое,-- а вот
осталось, вынырнуло сегодня и первым звуком дня вступило в ухо:
-- И ты будешь умирать, десятник!
И ничем таким, что весит, Ефрем не мог от этого загородиться. Что он
ещ? жить хочет? И малой хотел. Что у Ефрема сильная воля? Что он понял новое
что-то и хотел бы иначе жить? Болезнь этого не слушает, у болезни свой
проект.
Вот эта книжечка синяя с золотым росчерком, четв?ртую ночь ночевавшая у
Ефрема под матрасом, напевала что-то про индусов, как они верят, что умираем
мы не целиком, а душа наша переселяется в животных или других людей. Такой
проект нравился сейчас Поддуеву: хоть что-нибудь сво? бы вынести, не дать
ему накрыться. Хоть что-нибудь сво? пронести бы через смерть.
Только не верил он в это переселение душ ни на поросячий нос.
Стреляло ему от шеи в голову, стреляло не переставая, да как-то ровно
стало бить, на четыре удара. И четыре удара втола -- кивали ему: Умер.--
Ефрем.-- Поддуев.-- Точка. Умер -- Ефрем -- Поддуев -- Точка.
И так без конца. И сам про себя он стал эти слова повторять. И чем
больше повторял, тем как будто сам отделялся от Ефрема Поддуева, обреч?нного
умереть. И привыкал к его смерти, как к смерти соседа. А то, что в н?м
размышляло о смерти Ефрема Поддуева, соседа,-- вот это, вроде, умереть бы
было не должно.
А Поддуеву, соседу? Ему спасенья, как будто, и не оставалось. Разве
только если бы бер?зовую трутовицу пить? Но написано в письме, что пить е?
надо год, не прерываясь. Для этого надо высушенной трутовицы пуда два, а
мокрой -- четыре. А посылок это будет, значит, восемь. И ещ?, чтоб трутовица
не зал?живалась, {145} была бы недавно с дерева. Так не чохом все посылки, а
в разрядочку, в месяц раз. Кто ж эти посылки будет ему собирать ко времени
да присылать? Оттуда, из России?
Это надо, чтоб свой человек, родной.
Много-много людей перешло через Ефрема за жизнь, и ни один из них не
зацепился как родной.
Это бы первая ж?нка его Амина могла бы собирать-присылать. Туда, за
Урал, некому и написать, кроме как только ей. А она напишет: "Подыхай под
забором, старый кобель!" И будет права.
Права по тому, как это принято. А вот по этой синей книжечке неправа.
По книжечке выходит, что Амина должна его пожалеть, и даже любить -- не как
мужа, но как просто страдающего человека. И посылки с трутовицей -- слать.
Книга-то получалась очень правильная, если б все сразу стали по ней
жить...
Тут наплыло Ефрему в отлеглые уши, как геолог говорил, что жив?т для
работы. Ефрем ему по книжечке ногтем и постукал.
А потом опять, не видя и не слыша, он погрузился в сво?. И опять ему
стрелило в голову.
И только донимала его эта стрельба, а то легче и приятней всего ему
было бы сейчас не двигаться, не лечиться, не есть, не разговаривать, не
слышать, не видеть.
Просто -- перестать быть.
Но трясли его за ногу и за локоть, это Ахмаджан помогал, а девка из
хирургической оказывается давно над ним стояла и звала на перевязку.
И вот Ефрему надо было за чем-то ненужным подниматься. Шести пудам
своего тела надо было передать эту волю -- встать: напрячься ногам, рукам,
спине, и из покоя, куда стали погружаться кости, оброщенные мясом, заставить
их сочленения работать, их тяжесть -- подняться, составить столб, облачить
его в курточку и понести столб коридорами и лестницей для бесполезного
мучения -- для размотки и потом замотки десятков метров бинтов.
Это было вс? долго, больно и в каком-то сером шумке. Кроме Евгении
Устиновны были ещ? два хирурга, которые сами операций никогда не делали, и
она им что-то толковала, показывала, и Ефрему говорила, а он ей не отвечал.
Он чувствовал так, что говорить им уже не о чем. Безразличный серый
шумок обволакивал все речи.
Его обмотали белым обручем мощнее прежнего, и так он вернулся в палату.
То, что его обматывало, уже было больше его головы -- и только верх
настоящей головы высовывался из обруча.
Тут ему встретился Костоглотов. Он ш?л, достав кисет с махоркой.
-- Ну, что решили?
Ефрем подумал: а что, правда, решили? И хотя в перевязочной {146} он
как будто ни во что не вникал, но сейчас понял и ответил ясно:
-- Удавись где хочешь, только не в нашем дворе.
Федерау со страхом смотрел на чудовищную шею, которая, может, ждала и
его, и спросил:
-- Выписывают?
И только этот вопрос объяснил Ефрему, что нельзя ему опять ложиться в
постель, как он хотел, а надо собираться к выписке.
А потом, когда и наклониться нельзя,-- переодеваться в свои обычные
вещи.
А потом через силу передвигать столб тела по улицам города.
И ему нестерпимо представилось, что ещ? это вс? он должен напрягаться
делать, неизвестно зачем и для кого.
Костоглотов смотрел на него не с жалостью, нет, а -- с солдатским
сочувствием: эта пуля твоя оказалась, а следующая, может, моя. Он не знал
прошлой жизни Ефрема, не дружил с ним и в палате, а прямота его ему
нравилась, и это был далеко не самый плохой человек из встречавшихся Олегу в
жизни.
-- Ну, держи, Ефрем! -- размахнулся он рукой. Ефрем, приняв пожатие,
оскалился:
-- Родится -- вертится, раст?т -- бесится, помр?т -- туда дорога.
Олег повернулся идти курить, но в дверь вошла лаборантка, разносившая
газеты, и по близости протянула ему. Костоглотов принял, развернул, но
доглядел Русанов и громко, с обидой, выговорил лаборантке, ещ? не успевшей
ушмыгнуть:
-- Послушайте! Послушайте! Но ведь я же ясно просил давать газету
первому мне!
Настоящая боль была в его голосе, но Костоглотов не пожалел его, а
только отгавкнулся:
-- А почему это вам первому?
-- Ну, как почему? Как почему? -- вслух страдал Павел Николаевич,
страдал от неоспоримости, ясной видимости своего права, но невозможности
защитить его словами.
Он испытывал не что иное как ревность, если кто-нибудь другой до него
непосвящ?нными пальцами разворачивал свежую газету. Никто из них тут не мог
бы понять в газете того, что понимал Павел Николаевич. Он понимал газету как
открыто распространяемую, а на самом деле зашифрованную инструкцию, где
нельзя было высказать всего прямо, но где знающему умелому человеку можно
было по разным мелким признакам, по расположению статей, по тому, что не
указано и опущено,-- составить верное понятие о новейшем направлении. И
именно поэтому Русанов должен был читать газету первый.
Но высказать-то это здесь было нельзя! И Павел Николаевич только
пожаловался:
-- Мне ведь укол сейчас будут делать. Я до укола хочу посмотреть.
-- Укол? -- Оглоед смягчился.-- Се-час...
Он досматривал газету впробежь, материалы сессии и оттесн?нные {147}
ими другие сообщения. Он и ш?л-то курить. Он уже зашуршал было газетой, чтоб
е? отдать -- и вдруг заметил что-то, влез в газету -- и почти сразу стал
настороженным голосом выговаривать одно и то же длинное слово, будто
протирая его между языком и н?бом:
-- Ин-те-рес-нень-ко... Ин-те-рес-нень-ко...
Четыре глухих бетховенских удара судьбы громыхнули у него над головой
-- но никто не слышал в палате, может и не услышит -- и что другое он мог
выразить вслух?
-- Да что такое? -- взволновался Русанов вовсе.-- Да дайте же сюда
газету!
Костоглотов не потянулся никому ничего показывать. И Русанову ничего не
ответил. Он соединил газетные листы, ещ? сложил газету вдвое и вчетверо, как
она была, но со своими шестью страницами она не легла точно в прежние сгибы,
а пузырилась. И сделав шаг к Русанову (а тот к нему), передал газету. И тут
же, не выходя, растянул свой ш?лковый кисет и стал дрожащими руками
сворачивать махорочную газетную цыгарку.
И дрожащими руками разворачивал газету Павел Николаевич. Это
"интересненько" Костоглотова пришлось ему как нож между р?брами. Что это
могло быть Оглоеду "интересненько"?
Умело и делово, он быстро проходил глазами по заголовкам, по материалам
сессии и вдруг, и вдруг... Как? Как?..
Совсем не крупно набранный, совсем незначительный для тех, кто не
понимает, со страницы кричал! кричал! небывалый! невозможный указ! -- о
полной смене Верховного Суда! Верховного Суда Союза!
Как?! Матулевич, заместитель Ульриха?! Детистов? Павленко? Клопов? И
Клопов!! -- сколько стоит Верховный Суд, столько был в н?м и Клопов! И
Клопова -- сняли!.. Да кто же будет беречь кадры?.. Совершенно новые
какие-то имена... Всех, кто вершил правосудие четверть столетия -- одним
ударом! -- всех!?
Это не могла быть случайность!
Это был шаг истории...
Испарина выступила у Павла Николаевича. Только сегодня к утру он
успокоил себя, что все страхи -- пусты, и вот...
-- Вам укол.
-- Что?? -- безумно вскинулся он.
Доктор Гангарт стояла перед ним со шприцем.
-- Обнажите руку, Русанов. Вам укол.
www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован