01 ноября 1990
4954

2.17

Сережа Шапошников указал на лежавшую на кирпиче, возле вещевого мешка
книжку и сказал:
- Читала?
- Перечитывала.
- Нравится?
- Я больше люблю Диккенса.
- Ну, Диккенс.
Он говорил насмешливо, свысока.
- А "Пармский монастырь" тебе нравится?
- Не очень, - подумав, ответил он и добавил: - Сегодня пойду с пехотой
вышибать немцев из соседней хаты. - Он понял ее взгляд и сказал: - Греков,
ясно, приказал.
- А другие минометчики, Ченцов?
- Нет, только я.
Они помолчали.
- Он лезет к тебе?
Она кивнула.
- А ты?
- Ты ведь знаешь, - и она подумала о бедных Азрах.
- Мне кажется: сегодня меня кокнут.
- Почему тебя с пехотой, ты минометчик.
- А зачем он тебя тут держит? Передатчик разбит вдребезги. Давно бы
надо отослать в полк, вообще на левый берег. Тебе тут делать нечего.
Невеста без места.
- Зато мы видимся каждый день.
Он махнул рукой и пошел.
Катя оглянулась. Со второго этажа глазел, посмеивался Бунчук. Видимо, к
Шапошников увидел Бунчука и потому внезапно ушел.
До вечера немцы обстреливали дом из пушек, трое были легко ранены,
обвалилась внутренняя стена и засыпала выход из подвала, его раскопали, а
снаряд вновь свалил кусок стены и снова засыпал выход из подвала, и его
снова стали откапывать.
Анциферов заглянул в пыльную полутьму и спросил:
- Эй, товарищ радистка, вы живая?
- Да, - ответила из полутьмы Венгрова и чихнула, сплюнула красным.
- Будьте здоровы, - сказал сапер.
Когда стемнело, немцы стали жечь ракеты, стреляли из пулеметов,
несколько раз прилетал бомбардировщик и бросал фугаски. Никто не спал.
Греков сам стрелял из пулемета, два раза пехота, страшно матерясь и
прикрыв лицо саперными лопатками, кидалась отбивать немцев.
Немцы словно чувствовали, что готовится нападение на недавно занятый
ими ничейный, бесхозный дом.
Когда стихала стрельба. Катя слышала, как они галдели, даже их смех
доходил довольно ясно.
Немцы жутко картавили, произносили слова не так, как преподаватели на
курсах иностранных языков. Она заметила, что котенок слез со своей
подстилки. Задние лапы его были неподвижны, он полз на одних передних,
спешил добраться к Кате.
Потом он перестал ползти, челюсти его несколько раз открылись и
закрылись... Катя попыталась приподнять его опустившееся веко. "Подох", -
подумала она и ощутила чувство брезгливости. Вдруг она поняла, что зверек,
охваченный предчувствием уничтожения, думал о ней, полз к ней уже
полупарализованный... Она положила трупик в яму, присыпала его кусками
кирпича.
Свет ракеты заполнил подвал, и ей представлялось, что в подвале нет
воздуха, что она дышит какой-то кровянистой жидкостью, что эта жидкость
течет с потолка, выступает из каждой кирпичины.
Вот немцы лезут из дальних углов, подбираются к ней, сейчас ее схватят,
поволокут. Необычайно близко, совсем рядом тыркали их автоматы. Может
быть, немцы очищают второй этаж? Может быть, не снизу появятся они, а
посыпятся сверху, из пролома в потолке?
Чтобы успокоиться, она старалась представить себе карточку, прибитую на
двери: "Тихомировы - 1 звонок, Дзыга - 2 зв., Черемушкины - 3 зв.,
Файнберг - 4 зв., Венгровы - 5 зв., Андрющенко - 6 зв., Пегов - 1
продолжительный..." Она старалась представить себе большую кастрюлю
Файнбергов, стоящую на керогазе и прикрытую фанерной дощечкой, обтянутое
мешковым чехлом корыто Анастасии Степановны Андрющенко, тихомировский таз
с отбитой эмалью, висящий на веревочном ушке. Вот она стелет себе постель
и подкладывает под простыню на особо злые пружины коричневый мамин платок,
кусок ватина, распоротое демисезонное пальто.
Потом она думала о доме "шесть дробь один". Теперь, когда гитлеровцы
прут, лезут из-под земли, не казались обидчиками грубые матерщинники, не
пугал ее взгляд Грекова, от которого она краснела не только лицом, но
шеей, плечами под гимнастеркой. Сколько ей пришлось выслушать похабств за
эти военные месяцы! Какой плохой разговор пришлось ей вести с лысым
подполковником "беспроволочной связью", когда он, блестя металлом зубов,
намекал, что в ее воле остаться на заволжском узле связи... Девочки пели
вполголоса грустную песенку:

...А однажды осеннею ноченькой
Командир приласкал ее сам.
До утра называл ее доченькой,
И с тех пор уж пошла по рукам...

Она не трус, просто пришло такое внутреннее состояние.
В первый раз она увидела Шапошникова, когда он читал стихи, и она
подумала тогда: "Какой идиот". Потом он исчез на два дня, и она стеснялась
спросить о нем и все думала, не убили ли его. Потом он появился ночью,
неожиданно, и она слышала, как он сказал Грекову, что ушел без разрешения
из штабного блиндажа.
- Правильно, - сказал Греков. - Дезертировал к нам на тот свет.
Отходя от Грекова, Шапошников прошел мимо нее и не посмотрел, не
оглянулся. Она расстроилась, потом рассердилась и снова подумала: "Дурак".
Потом она слышала разговор жильцов дома, они говорили, у кого больше
шансов первому переспать с Катей. Один сказал: "Ясно, Греков".
Второй говорил: "Это не факт. Вот кто в списке на последнем месте, я
могу сказать - Сережка-минометчик. Девочка чем моложе, тем ее больше к
опытному мужику тянет".
Потом она увидела, как заигрывания, шуточки с ней почти прекратились.
Греков не скрывал, что ему неприятно, когда Катю затрагивают жильцы дома.
Однажды бородатый Зубарев назвал ее "эй, супруга управдома".
Греков не спешил, но он, видимо, был уверен, и она ощущала его
уверенность. После того, как радиопередатчик был разбит осколком
авиабомбы, он велел ей устроиться в одном из отсеков глубокого подвала.
Вчера он сказал ей: "Я таких девушек, как ты, не видел никогда в жизни,
- и добавил: - Встретил бы я тебя до войны, женился бы на тебе".
Она хотела сказать, что надо бы и ее спросить об этом, но промолчала,
не решилась.
Он не сделал ей ничего дурного, не сказал ей грубого, нахального слова,
но, думая о нем, она испытывала страх.
Вчера же он грустно сказал ей:
- Скоро немец начнет наступление. Вряд ли кто из наших жильцов уцелеет.
Клин немецкий в наш дом уперся.
Он медленным, внимательным взглядом осмотрел ее, и Кате стало страшно
не от мысли о предстоящем немецком наступлении, а от этого медленного,
спокойного взгляда.
- Зайду к тебе, - сказал он. Казалось, не было связи между этими
словами и словами о том, что вряд ли кто уцелеет после немецкого
наступления, но связь была, и Катя поняла ее.
Он не походил на тех командиров, которых она видела под Котлубанью. С
людьми говорил он без крика, без угроз, а слушались его все. Сидит,
покуривает, рассказывает, слушает, не отличишь от солдат. А авторитет
огромный.
С Шапошниковым она почти не разговаривала. Ей иногда казалось, - он
влюблен в нее и бессилен, как и она, перед человеком, который их обоих
восхищает и страшит. Шапошников был слаб, неопытен, ей хотелось просить
его защиты, сказать ему: "Посиди возле меня"... То ей хотелось самой
утешить его. Удивительно странно было разговаривать с ним, - словно не
было войны, ни дома "шесть дробь один". А он, как бы чувствуя это, нарочно
старался казаться грубей, однажды он даже матюгнулся при ней.
И сейчас ей казалось, что между ее неясными мыслями и чувствами и тем,
что Греков послал Шапошникова на штурм немецкого дома, была какая-то
жестокая связь.
Прислушиваясь к стрельбе автоматов, она представляла себе, что
Шапошников лежит на красном кирпичном кургане, свесив мертвую нестриженую
голову.
Пронзительное чувство жалости к нему охватило ее, в душе ее смешались и
пестрые ночные огни, и ужас перед Грековым, и восхищение перед ним,
начавшим наступление на немецкие железные дивизии из одиноких развалин, и
мысли о матери.
Она подумала, что все в жизни отдаст, лишь бы увидеть Шапошникова
живым.
"А если скажут: маму либо его?" - подумала она.
Потом ей послышались чьи-то шаги, она вцепилась пальцами в кирпич,
вслушивалась.
Стрельба затихла, все было тихо.
Стала чесаться спина, плечи, ноги под коленями, но она боялась
почесаться, зашуршать.
Батракова все спрашивали, отчего он чешется, и он отвечал: "Это
нервное". А вчера он сказал: "Нашел на себе одиннадцать вшей". И
Коломейцев смеялся: "Нервная вошь напала на Батракова".
Она убита, и бойцы тащат ее к яме, говорят:
- Совсем бедная девка завшивела.
А может быть, это действительно нервное? И она поняла, что к ней в
темноте идет человек, не мнимый, воображаемый, который возникал из
шорохов, из обрывков света и обрывков тьмы, из сердечного замирания. Катя
спросила:
- Кто идет?
- Это я, свой, - ответила темнота.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован