02 ноября 1990
5518

2.23

Поляков уговорился с Климовым сходить ночью в полк, старику хотелось
разузнать о Шапошникове.
Поляков сказал о своем желании Грекову, и тот обрадовался.
- Дуй, дуй, отец, сам немного отдохнешь в тылу, потом расскажешь, как
они там.
- С Катькой-то? - спросил Поляков, сообразив, почему Греков одобрил его
просьбу.
- Да их уж в полку нет, - сказал Климов. - Я слышал, командир полка их
обоих в Заволжье откомандировал. Они уже, наверное, в Ахтубе в загсе
расписались.
Поляков, старик зловредный, спросил Грекова:
- Может, тогда отмените или письмо от вас будет?
Греков быстро глянул на него, но сказал спокойно:
- Ладно, иди. Договорились.
"Понятно", - подумал Поляков. В пятом часу утра они поползли ходком.
Поляков то и дело задевал головой о крепление и ругал матерными уловами
Сережку Шапошникова, его сердило и смущало, что он скучал по парню.
Ходок расширился, они сели немного отдохнуть. Климов, посмеиваясь,
сказал:
- Что ж с тобой пакета нет, гостинчика?
- Да ну его, сопливого, - сказал Поляков. - Кирпич бы ему прихватить да
кирпичом дать.
- Ясно, - сказал Климов. - Для этого только ты идешь, готов в Заволжье
плыть. А может, ты Катьку, старик, хочешь видеть, безумно ревнуешь?
- Пошли, - сказал Поляков.
Вскоре они вылезли на поверхность, зашагали по ничьей земле. Кругом
стояла тишина.
"А вдруг война кончилась?" - подумал Поляков и представил себе с
удивительной силой свою комнату: тарелка борща на столе, жена чистит
пойманную им рыбу. Ему даже жарко стало.
В эту ночь генерал Паулюс отдал приказ о наступлении в районе
Сталинградского тракторного завода.
Две пехотные дивизии должны были войти в проломленные авиацией,
артиллерией и танками ворота. С полночи огоньки сигарет краснели в
сложенных ладонях солдат.
Над заводскими цехами за полтора часа до рассвета загудели моторы
"юнкерсов". В начавшейся бомбежке не было спадов и передышек, - если на
краткий миг в этом гремевшем сплошняке образовывалась щель, то она тотчас
заполнялась свистом бомб, спешащих изо всех своих тяжелых железных сил к
земле. Беспрерывный плотный грохот мог, казалось, как чугун, проломить
человеку череп, сломать позвоночный столб.
Стало светать, а над районом завода по-прежнему длилась ночь.
Казалось, земля сама по себе извергала молнии, грохот, дым и черную
пыль.
Особо сильный удар пришелся по полку Березкина и по дому "шесть дробь
один".
По всему расположению полка оглушенные люди ошалело вскакивали,
понимая, что немец затеял новое, еще невиданное по силе,
смертоубийственное хулиганство.
Застигнутые бомбежкой, Климов со стариком кинулись в сторону ничейной
земли, где находились вырытые в конце сентября тонными бомбами воронки. В
сторону ничейной земли бежали успевшие выскочить из заваливающихся окопов
бойцы подчуфаровского батальона.
Расстояние между немецкими и русскими окопами было так невелико, что
часть удара пришлась на немецкий передний край, калеча солдат головной
немецкой дивизии, выдвинувшейся для наступления.
Полякову казалось, что по разбушевавшейся Волге мечется, во всю силу
низовой астраханский ветер. Несколько раз Полякова сшибало с ног, он
падал, забыл, на каком он свете, молод он или стар, где верх, где низ. Но
Климов все тянул да тянул его - давай, давай, и они повалились в глубокую
воронку, покатились на сырое, липучее дно. Здесь тьма была тройная,
сплетенная из тьмы ночи, из дымовой и пыльной тьмы, из тьмы глубокого
погреба.
Они лежали рядом, - в старой и молодой голове жил желанный, милый свет,
просьба о жизни. Этот свет, трогательная надежда были такими, какие горят
во всех головах, во всех сердцах не только человечьих, но и в самых
простых сердцах зверей и птиц.
Поляков тихо матерился, считая, что вся беда от Сережки Шапошникова,
бормотал: "Довел-таки Сережка". А в душе представлялось ему, что он
молится.
Этот сплошной взрыв не мог длиться долго, таким сверхнапряжением был
полон он. Но время шло, а ревущий грохот не ослабевал, и черная дымовая
мгла, не светлея, а наливаясь, все прочней связывала землю и небо.
Климов нащупал грубую рабочую руку старого ополченца и пожал ее, и ее
ответное доброе движение на миг утешило Климова в незасыпанной могиле.
Близкий взрыв наплескал в яму комья земли и каменной крошки; куски кирпича
ударили старика по спине. Тошно стало им, когда земля пластами поползла по
стенам ямы. Вот она, яма, в которую человеку пришлось полезть, и уж не
увидеть света, - немец с неба засыплет, приравняет края.
Обычно, идя на разведку, Климов не любил напарников, спешил поскорей
уйти в темноту, - так хладнокровный, опытный пловец спешит уйти от
каменистого берега в угрюмую глубину открытого моря. А здесь, в яме, он
радовался лежавшему рядом Полякову.
Время потеряло свой плавный ход, стало безумным, рвалось вперед, как
взрывная волна, то вдруг застывало, скрученное в бараний рог.
Но вот люди в яме приподняли головы, - над ними стоял мутный полусвет,
дым и пыль уносило ветром... земля затихла, звуковой сплошняк распался на
отдельные взрывы. Муторное изнеможение овладело душой; казалось, что все
живые силы выдавлены из нее, осталась одна лишь тоска.
Климов приподнялся, подле него лежал покрытый пылью, тертый, жеванный
войной от пилотки до сапог немец. Климов не боялся немцев, он был
постоянно убежден в своей силе, в своем дивном умении нажать на спусковой
крючок, подбросить гранату, ударить прикладом либо ножом на секунду
раньше, чем это сделает противник.
Но сейчас он растерялся, его поразило, что, оглушенный и ослепленный,
он утешался, чувствуя немца рядом, что руку немца он спутал с поляковской
рукой. Они смотрели друг на друга. Обоих придавила одна и та же сила, оба
они были беспомощны бороться с этой силой, и оказалось, она не защищала
одного из них, а одинаково угрожала и одному, и другому.
Они молчали, два военных жителя. Совершенный и безошибочный автоматизм
- убить, - которым оба они обладали, не сработал.
А Поляков сидел поодаль и тоже смотрел на заросшего щетиной немца. И
хотя Поляков не любил долго молчать, сейчас он молчал.
Жизнь была ужасна, а в глубине их глаз мелькнуло унылое прозрение, что
и после войны сила, загнавшая их в эту яму, вдавившая мордами в землю,
будет жать не только побежденных.
Они, словно договорившись, полезли из ямы, подставляя свои спины и
черепа под легкий выстрел, непоколебимо уверенные в своей безопасности.
Поляков поскользнулся, но немец, ползший рядом, не помог ему, старик
покатил вниз, ругая и проклиная белый свет, куда все же снова упорно
полез. Климов и немец вылезли на поверхность, и оба посмотрели: один на
восток, второй на запад, - не видит ли начальство, что лезут они из одной
ямы, не убивают друг друга. Не оглянувшись, без "адью" пошли каждый к
своим окопам холмами и долинами перепаханной и еще дымящейся земли.
- Дома-то нашего нет, с землей сровняли, - испуганно сказал Климов
поспевавшему за ним Полякову. - Неужели всех вас убило, братья мои?
В это время стали печатать пушки и пулеметы, завыло, заукало. Немецкие
войска пошли в большое наступление. То был самый тяжелый день Сталинграда.
- Довел Сережка проклятый, - бормотал Поляков. Он еще не понимал, что
произошло, что в доме "шесть дробь один" не осталось живых, и его
раздражали всхлипывания и восклицания Климова.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован