02 ноября 1990
5486

2.26

В одном из залов Академии наук собрались приехавшие из эвакуации
ученые.
Все эти старые и молодые люди, бледные, лысые, с большими глазами и с
пронзительными маленькими глазами, с широкими и узкими лбами, собравшись
вместе, ощутили высшую поэзию, когда-либо существовавшую в жизни, - поэзию
прозы. Сырые простыни и сырые страницы пролежавших в нетопленых комнатах
книг, лекции, читанные в пальто с поднятыми воротниками, формулы,
записанные красными, мерзнущими пальцами, московский винегрет, построенный
из осклизлой картошки и рваных листьев капусты, толкотня за талончиками,
нудные мысли о списках на соленую рыбу и дополнительное постное масло, -
все вдруг отступило. Знакомые, встречаясь, шумно здоровались.
Штрум увидел Чепыжина рядом с академиком Шишаковым.
- Дмитрий Петрович! Дмитрий Петрович! - повторил Штрум, глядя на милое
ему лицо. Чепыжин обнял его.
- Пишут вам ваши ребята с фронта? - спросил Штрум.
- Здоровы, пишут, пишут.
И по тому, как нахмурился, а не улыбнулся Чепыжин, Штрум понял, что он
уже знает о смерти Толи.
- Виктор Павлович, - сказал он, - передайте жене вашей мой низкий
поклон, до земли поклон. И мой, и Надежды Федоровны.
Сразу же Чепыжин сказал:
- Читал вашу работу, интересно, очень значительная, значительней, чем
кажется. Понимаете, интересней, чем мы сейчас можем себе представить.
И он поцеловал Штрума в лоб.
- Да что там, пустое, пустое, - сказал Штрум, смутился и стал счастлив.
Когда он шел на собрание, его волновали суетные мысли: кто читал его
работу, что скажут о ней? А вдруг никто не читал ее?
И сразу же после слов Чепыжина его охватила уверенность, - только о
нем, только о его работе и будет здесь сегодня разговор.
Шишаков стоял рядом, а Штруму хотелось сказать Чепыжину о многом, чего
не скажешь при постороннем, особенно при Шишакове.
Глядя на Шишакова, Штрум обычно вспоминал шутливые слова Глеба
Успенского: "Пирамидальный буйвол!"
Квадратное, с большим количеством мяса, лицо Шишакова, надменный
мясистый рот, мясистые пальцы с полированными ногтями, серебристо-серый
литой и плотный ежик, всегда отлично сшитые костюмы - все это подавляло
Штрума. Он, встречая Шишакова, каждый раз ловил себя на мысли: "Узнает?",
"Поздоровается?" - и, сердясь на самого себя, радовался, когда Шишаков
медленно произносил мясистыми губами казавшиеся тоже говяжьими, мясистыми
слова.
- Надменный бык! - говорил Соколову Штрум, когда речь заходила о
Шишакове. - Я перед ним робею, как местечковый еврей перед кавалерийским
полковником.
- А ведь подумать, - говорил Соколов, - знаменит он тем, что не познаша
позитрона при проявлении фотографий. Известно каждому аспиранту - ошибка
академика Шишакова.
Соколов очень редко говорил плохо о людях, - то ли из осторожности, то
ли из религиозного чувства, запрещавшего осуждать ближних. Но Шишаков
безудержно раздражал Соколова, и Петр Лаврентьевич его часто поругивал и
высмеивал, не мог сдержаться.
Заговорили о войне.
- Остановили немца на Волге, - сказал Чепыжин. - Вот она, волжская
сила. Живая вода, живая сила.
- Сталинград, Сталинград, - сказал Шишаков, - в нем слились и триумф
нашей стратегии, и стойкость нашего народа.
- А вы, Алексей Алексеевич, знакомы с последней работой Виктора
Павловича? - спросил вдруг Чепыжин.
- Слышал, конечно, но не читал еще.
На лице Шишакова не видно было, что именно он слышал о работе Штрума.
Штрум посмотрел Чепыжину в глаза долгим взглядом - пусть его старый
друг и учитель видит все, что пережил Штрум, пусть узнает о его потерях,
сомнениях. Но и глаза Штрума увидели печаль, и тяжелые мысли, и старческую
усталость Чепыжина.
Подошел Соколов, и, пока Чепыжин пожимал ему руку, академик Шишаков
небрежно скользнул глазами по старенькому пиджаку Петра Лаврентьевича. А
когда подошел Постоев, Шишаков радостно улыбнулся всем мясом своего
большого лица, сказал:
- Здравствуй, здравствуй, дорогой мой, вот уж кого я рад видеть.
Они заговорили о здоровье, женах, детях, дачах, - большие, великолепные
богатыри.
Штрум негромко спросил Соколова:
- Как устроились, дома тепло?
- Пока не лучше, чем в Казани. Маша очень просила вам кланяться.
Вероятно, завтра днем к вам зайдет.
- Вот чудесно, - сказал Штрум, - мы уж соскучились, привыкли в Казани
встречаться каждый день.
- Да уж, каждый день, - сказал Соколов. - По-моему, Маша к вам по три
раза в день заходила. Я уж предлагал ей к вам перебраться.
Штрум рассмеялся и подумал, что смех его не совсем естественен. В зал
вошел академик математик Леонтьев, носатый, с большим бритым черепом и с
огромными очками в желтой оправе. Когда-то они, живя в Гаспре, поехали в
Ялту, выпили много вина в магазинчике винторга, пришли в гаспринскую
столовую с пением неприличной песни, переполошив персонал, насмешив всех
отдыхающих. Увидя Штрума, Леонтьев заулыбался. Виктор Павлович слегка
потупился, ожидая, что Леонтьев заговорит о его работе.
Но Леонтьев, видимо, вспомнил о гаспринских приключениях, замахал
рукой, крикнул:
- Ну как, Виктор Павлович, споем?
Вошел темноволосый молодой человек в черном костюме, и Штрум заметил,
что академик Шишаков тотчас поклонился ему.
К молодому человеку подошел Суслаков, ведавший важными, но непонятными
делами при президиуме, - известно было, что с его помощью легче, чем с
помощью президента, можно было перевести доктора наук из Алма-Аты в
Казань, получить квартиру. Это был человек с усталым лицом, из тех, что
работают по ночам, с мятыми, из серого теста щеками, человек, который всем
и всегда был нужен.
Все привыкли к тому, что Суслаков на заседаниях курил "Пальмиру", а
академики табак и махорку и что, выходя из подъезда Академии, не ему
говорили знаменитые люди: "Давайте подвезу", а он, подходя к своему ЗИСу,
говорил знаменитым людям: "Давайте подвезу".
Теперь Штрум, наблюдая за разговором Суслакова с темноволосым молодым
человеком, видел, что тот ничего не просил у Суслакова, - как бы грациозно
ни была выражена просьба, всегда можно угадать, кто просит и у кого
просят. Наоборот, молодой человек не прочь был поскорей закончить разговор
с Суслаковым. Молодой человек с подчеркнутой почтительностью поклонился
Чепыжину, но в этой почтительности мелькнула неуловимая, но все же как-то
и уловимая небрежность.
- Между прочим, кто этот юный вельможа? - спросил Штрум.
Постоев проговорил вполголоса:
- Он с недавнего времени работает в отделе науки Центрального Комитета.
- Знаете, - сказал Штрум, - у меня удивительное чувство. Мне кажется,
что упорство наше в Сталинграде - это упорство Ньютона, упорство
Эйнштейна, что победа на Волге знаменует торжество идей Эйнштейна, словом,
понимаете, вот такое чувство.
Шишаков недоуменно усмехнулся, слегка покачал головой.
- Неужели не понимаете меня, Алексей Алексеевич? - сказал Штрум.
- Да, темна вода во облацех, - сказал, улыбаясь, оказавшийся рядом
молодой человек из отдела науки. - Видимо, так называемая теория
относительности и может помочь отыскать связь между русской Волгой и
Альбертом Эйнштейном.
- Так называемая? - удивился Штрум и поморщился от насмешливой
недоброжелательности, проявленной к нему.
Ища поддержки, он посмотрел на Шишакова, но, видимо, и на Эйнштейна
распространялось спокойное пренебрежение пирамидального Алексея
Алексеевича.
Злое чувство, мучительное раздражение охватило Штрума. Так иногда
случалось с ним, ошпарит обида, и большой силы стоит сдержаться. А потом
уж дома, ночью он произносил свою ответную речь обидчикам и холодел,
сердце замирало. Иногда, забываясь, он кричал, жестикулировал, защищая в
этих воображаемых речах свою любовь, смеясь над врагами. Людмила
Николаевна говорила Наде: "Опять папа речи произносит".
В эти минуты он чувствовал себя оскорбленным не только за Эйнштейна.
Каждый знакомый, казалось ему, должен был говорить с ним о его работе, он
должен был быть в центре внимания собравшихся. Он чувствовал себя
обиженным и уязвленным. Он понимал, что смешно обижаться на подобные вещи,
но он был обижен. Один лишь Чепыжин заговорил с ним о его работе.
Кротким голосом Штрум сказал:
- Фашисты изгнали гениального Эйнштейна, и их физика стала физикой
обезьян. Но, слава Богу, мы остановили движение фашизма. И все это вместе:
Волга, Сталинград, и первый гений нашей эпохи Альберт Эйнштейн, и самая
темная деревушка, и безграмотная старуха крестьянка, и свобода, которая
нужна всем... Ну вот все это и соединилось. Я, кажется, высказался
путанно, но, наверное, нет ничего яснее этой путаницы...
- Мне кажется, Виктор Павлович, что в вашем панегирике Эйнштейну есть
сильный перебор, - сказал Шишаков.
- В общем, - весело проговорил Постоев, - я бы сказал, перебор есть.
А молодой человек из отдела науки грустно посмотрел на Штрума.
- Вот, товарищ Штрум, - проговорил он, и вновь Штрум ощутил
недоброжелательность его голоса. - Вам кажется естественным в такие важные
для нашего народа дни соединить в своем сердце Эйнштейна и Волгу, а у
ваших оппонентов просыпается в эти дни иное в сердце. Но над сердцем никто
не волен, и спорить тут не о чем. А касаемо оценок Эйнштейна - тут уж
можно поспорить, потому что выдавать идеалистическую теорию за высшие
достижения науки, мне думается, не следует.
- Да бросьте вы, - перебил его Штрум. Надменным учительским голосом он
сказал: - Алексей Алексеевич, современная физика без Эйнштейна - это
физика обезьян. Нам не положено шутить с именами Эйнштейна, Галилея,
Ньютона.
И он предостерег Алексея Алексеевича движением пальца, увидел, как
заморгал Шишаков.
Вскоре Штрум, стоя у окна, то шепотом, то громко передавал об этом
неожиданном столкновении Соколову.
- А вы были совсем рядом и ничего даже не слышали, - сказал Штрум. - И
Чепыжин как назло отошел, не слышал.
Он нахмурился, замолчал. Как наивно, по-ребячьи мечтал он о своем
сегодняшнем торжестве. Оказывается, всеобщее волнение вызвал приход
какого-то ведомственного молодого человека.
- А знаете фамилию этого молодого вьюноши? - вдруг, точно угадывая его
мысль, спросил Соколов. - Чей он родич?
- Понятия не имею, - ответил Штрум.
Соколов, приблизив губы к уху Штрума, зашептал.
- Что вы говорите! - воскликнул Штрум. И, вспомнив казавшееся ему
непонятным отношение пирамидального академика и Суслакова к юноше
студенческого возраста, протяжно произнес: - Так во-о-о-т оно что, а я-то
все удивлялся.
Соколов, посмеиваясь, сказал Штруму:
- С первого дня вы себе обеспечили дружеские связи и в отделе науки и в
академическом руководстве. Вы как тот марктвеновский герой, который
расхвастался о своих доходах перед налоговым инспектором. Но Штруму эта
острота не понравилась, он спросил:
- А вы действительно не слышали нашего спора, стоя рядом со мной? Или
не хотели вмешиваться в мой разговор с фининспектором?
Маленькие глаза Соколова улыбнулись Штруму, стали добрыми и оттого
красивыми.
- Виктор Павлович, - сказал он, - не расстраивайтесь, неужели вы
думаете, что Шишаков может оценить вашу работу? Ах, Боже мой, Боже мой,
сколько тут житейской суеты, а ваша работа - это ведь настоящее.
И в глазах, и в голосе его была та серьезность, то тепло, которых ждал
от него Штрум, придя к нему казанским осенним вечером. Тогда, в Казани,
Виктор Павлович не получил их.
Началось собрание. Выступавшие говорили о задачах науки в тяжелое время
войны, о готовности отдать свои силы народному делу, помочь армии в ее
борьбе с немецким фашизмом. Говорилось о работе институтов Академии, о
помощи, которую окажет Центральный Комитет партии ученым, о том, что
товарищ Сталин, руководя армией и народом, находит время интересоваться
вопросами науки, и о том, что ученые должны оправдать доверие партии и
лично товарища Сталина.
Говорилось и об организационных изменениях, назревших в новой
обстановке. Физики с удивлением узнали, что они недовольны научными
планами своего института; слишком много внимания уделяется чисто
теоретическим вопросам. В зале шепотом передавали друг другу слова
Суслакова: "Институт, далекий от жизни".
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован