03 ноября 1990
4622

2.30

Лисс встретился с Эйхманом ночью.
Эйхману было лет тридцать пять. Перчатки, фуражка, сапоги, - три
предмета, воплотившие в себя поэзию, надменность и превосходство
германского оружия, походили на те, что носил рейхсфюрер СС Гиммлер.
Лисс знал семью Эйхманов с довоенных лет, они были земляками. Лисс,
учась в Берлинском университете, работая в газете, потом в философском
журнале, изредка навещал родной город, узнавал о своих гимназических
сверстниках. Одни поднимались на общественной волне, затем волна уходила,
и успех исчезал, и тогда другим улыбались известность, материальные удачи.
А молодой Эйхман неизменно жил тускло и однообразно. Орудия, бившие под
Верденом, и вот-вот, казалось, рождавшаяся победа, поражение и инфляция,
политическая борьба в Рейхстаге, вихрь левых, сверхлевых направлений в
живописи, театре, музыке, новые моды и крушения новых мод, - ничто не
меняло его однообразного бытия.
Он работал агентом провинциальной фирмы. В семье и в своих отношениях к
людям он бывал в меру добр и равнодушен, груб и внимателен. Все большие
дороги в жизни были забиты шумной, жестикулирующей, враждебной ему толпой.
Всюду он видел отталкивающих его быстрых, юрких людей с блестящими темными
глазами, ловких и опытных, снисходительно усмехавшихся в его сторону...
В Берлине, после окончания гимназии, ему не удалось устроиться.
Директора контор и владельцы столичных фирм говорили ему, что, к
сожалению, вакансия закрыта, а Эйхман стороной узнавал, что вместо него
принят какой-то гнилой человечек неясной национальности, не то поляк, не
то итальянец. Он пробовал поступить в университет, но несправедливость,
царившая там, помешала ему. Он видел, что экзаменаторы, глядя на его
светлоглазое полное лицо, светлый ежик волос, на короткий прямой нос,
становились скучными. Казалось, их тянуло к длинномордым, темноглазым,
сутулым и узкоплечим, к дегенератам. Не он один был отброшен обратно в
провинцию. Это была судьба многих. Порода людей, царившая в Берлине,
встречалась на всех этажах общества. Но больше всего эта порода плодилась
в потерявшей национальные черты космополитической интеллигенции, не
делающей разницы между немцем и итальянцем, немцем и поляком.
Это была особая порода, странная раса, подавлявшая всех, кто пытался
соревноваться с ней, - умом, образованностью, насмешливым безразличием.
Ужасно было безысходное ощущение живой и не агрессивной умственной мощи,
исходившей от этой породы, - эта мощь проявлялась в странных вкусах этих
людей, в их быте, в котором соблюдение моды соединялось с неряшливостью и
с безразличием к моде, в их любви к животным, соединенной с их совершенно
городским образом жизни, в их способности к абстрактному мышлению,
соединенной со страстью к грубому в искусстве и быту... Эти люди двигали
германскую химию красок и синтеза азота, исследования жестких лучей,
производство качественной стали. Ради них приезжали в Германию иностранные
ученые и художники, философы и инженеры. Но именно эти люди меньше всего
походили на немцев, они болтались по всему свету, их дружеские связи были
совсем не немецкими, их немецкое происхождение неясно.
Где уж тут было служащему провинциальной фирмы пытаться пробиться к
лучшей жизни, хорошо, что он не голодал.
И вот он выходит из своего кабинета, закрыв в сейфе бумаги, о которых
знают в мире три человека, - Гитлер, Гиммлер, Кальтенбруннер. Черный
большой автомобиль ждет его у подъезда. Часовые приветствуют его, адъютант
распахивает дверцу машины, - оберштурмбанфюрер СС Эйхман уезжает. Шофер
дает с места полный газ, и мощный гестаповский "хорх", почтительно
приветствуемый городской полицией, поспешно включающей зеленые светофоры,
поколесив по берлинским улицам, вырывается на автостраду. Дождь, туман,
сигнальные знаки, плавные виражи автострады...
В Смолевичах среди садов стоят тихие домики, и трава растет на
тротуарах. На улицах бердичевских Яток в пыли бегают грязные куры с
желтыми кадмиевыми ногами, меченные фиолетовыми и красными чернилами. На
Подоле и на Васильковской в Киеве, в многоэтажных домах с немытыми окнами
ступени лестниц истерты миллионами детских ботинок, стариковскими
шлепанцами.
В Одессе во дворе стоит пестротелый платан, сохнет цветное белье,
рубашки и кальсоны, дымятся на мангалах тазы с кизиловым вареньем, кричат
в люльках новорожденные со смуглой кожей, еще ни разу не видевшей солнца.
В Варшаве, в костлявом, узкоплечем шестиэтажном доме, живут швеи,
переплетчики, домашние учителя, певицы из ночных кабаре, студенты,
часовщики.
В Сталиндорфе вечером зажигается огонь в избах, ветер тянет со стороны
Перекопа, пахнет солью, теплой пылью, мычат, мотая тяжелыми головами,
коровы...
В Будапеште, в Фастове, в Вене, в Мелитополе и в Амстердаме, в
особняках с зеркальными окнами, в домах, стоящих в фабричном дыму, жили
люди еврейской нации.
Лагерная проволока, стены газовни, глина противотанкового рва
объединили миллионы людей разных возрастов и профессий, языков, житейских
и духовных интересов, фанатически верующих и фанатиков-атеистов, рабочих,
тунеядцев, врачей и торговцев, мудрецов и идиотов, воров, идеалистов,
созерцателей, добросердечных, святых и хапуг. Всех их ждала казнь.
Гестаповский "хорх" бежал, кружил по осенним автострадам.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован