03 ноября 1990
4138

2.34

Старуха с охапкой сухого камыша прошла к дому, хмурое лицо ее было
поглощено заботой, она шла мимо запыленного "виллиса", мимо перекрытого
брезентом штабного танка, подпиравшего плечом дощатую стену дома. Она шла,
костистая, скучная, и, казалось, ничего не было обычней этой старухи,
идущей мимо танка, подпиравшего ее дом. Но не было ничего значительней в
событиях мира, чем связь этой старухи и ее некрасивой дочери, доившей в
это время под навесом корову, связь ее белоголового внука, запустившего
палец в нос и следившего, как молоко прыскало из коровьих сосцов, с
войсками, стоявшими в степи.
И все эти люди, - майоры из корпусных и армейских штабов, генералы,
дымившие папиросами под темными деревенскими иконами, генеральские повара,
жарившие баранину в русских печах, телефонистки, накручивающие на патроны
и гвозди локоны в амбарах, водитель, бривший во дворе щеку перед жестяным
умывальником и скосивший один глаз на зеркальце, а второй на небо - летит
ли немец, - и весь этот стальной, электрический и бензиновый мир войны
были непрерывной частью долгой жизни степных деревень, поселков, хуторков.
Непрерывная связь существовала для старухи между сегодняшними ребятами
на танках и теми замученными, что летом притопали пешком, попросились
ночевать и все боялись, не спали ночью, выходили поглядеть.
Непрерывная связь существовала между этой старухой с хуторка в
калмыцкой степи и той, что на Урале вносила в штаб резервного танкового
корпуса шумный медный самовар, и с той, что в июне под Воронежем стелила
полковнику солому на пол и крестилась, оглядываясь на красное зарево в
окошке. Но так привычна была эта связь, что ее не замечали ни старуха,
шедшая в дом топить колючкой печь, ни полковник, вышедший на крыльцо.
Дивная, томящая тишина стояла в калмыцкой степи. Знали ли люди,
сновавшие в это утро по Унтер-ден-Линден, о том, что здесь Россия
повернула свое лицо на Запад, готовилась ударить и шагнуть?
Новиков с крыльца окликнул водителя Харитонова:
- Шинели прихвати, мою и комиссара, поздно вернемся.
На крыльцо вышли Гетманов и Неудобной.
- Михаил Петрович, - сказал Новиков, - в случае чего звоните к Карпову,
а после пятнадцати к Белову и Макарову.
Неудобнов сказал:
- Какие тут могут быть случаи.
- Мало ли, командующий нагрянет, - сказал Новиков.
От солнца отделились две пичужки и пошли в сторону хутора. И сразу в их
нарастающем гуле, в их скользкой стремительности раздробилась степная
неподвижность.
Харитонов, выскочив из машины, побежал под стенку амбара.
- Ты что это, дурак, своих перелякался? - закричал Гетманов.
В этот момент один из самолетов дал пулеметную очередь по хуторку, от
второго отделилась бомба. Завыло, зазвенело, пронзительно закричала
женщина, заплакал ребенок, дробно застучали комья земли, поднятые взрывом.
Новиков, услыша вой падающей бомбы, пригнулся. На миг все смешалось в
пыли и дыму, и он видел только. Гетманова, стоявшего рядом с ним. Из
пылевого тумана выступила фигура Неудобнова, - он стоял, расправив плечи,
подняв голову, единственный из всех не пригнувшись, точно вырезанный из
дерева.
Гетманов, счищая со штанов пыль, немного побледневший, но возбужденный
и веселый, с милой хвастливостью сказал:
- Ничего, молодцом, штаны вроде остались сухие, а генерал наш даже не
шелохнулся.
Потом Гетманов и Неудобнов пошли смотреть, как далеко разбросало вокруг
воронки землю, удивлялись, что выбиты стекла в дальних домах, а в самом
ближнем стекла уцелели, смотрели на поваленный плетень.
Новиков любопытствовал на людей, впервые увидевших разрыв бомбы, - их,
видимо, поражало, что бомбу эту выточили, подняли на воздух и сбросили на
землю лишь с одной целью: убить отца маленьких Гетмановых и отца маленьких
Неудобновых. Вот чем, оказывается, занимались люди на войне.
Сидя в машине, Гетманов все говорил о налете, потом перебил самого
себя:
- Тебе, видно, Петр Павлович, смешно меня слушать, на тебя тысячи
падали, а на меня первая, - и, снова перебив самого себя, спросил: -
Слушай, Петр Павлович, этот Крымов самый, он в плену вроде был?
Новиков сказал:
- Крымов? Да на что он тебе?
- Слышал о нем разговор один интересный в штабе фронта.
- В окружении был, в плену, кажется, не был. Что за разговор?
Гетманов, не слыша Новикова, тронул Харитонова за плечо, сказал:
- Вот по этому большачку в штаб первой бригады, минуя балочку. Видишь,
у меня глаз фронтовой.
Новиков уже привык, что в разговоре Гетманов никогда не шел за
собеседником, - то начнет рассказывать, то задаст вопрос, снова расскажет,
снова перебьет рассказ вопросом. Казалось, мысль его идет не имеющим
закона зигзагом. Но это не было так, только казалось.
Гетманов часто рассказывал о своей жене, о детях, носил при себе
толстую пачку семейных фотографий, дважды посылал в Уфу порученца с
посылками.
И тут же он затеял любовь с чернявой злой докторшей из санчасти,
Тамарой Павловной, и любовь нешуточную. Вершков как-то утром трагически
сказал Новикову:
- Товарищ полковник, докторша у комиссара ночь провела, на рассвете
выпустил.
Новиков сказал:
- Не ваше дело, Вершков. Вы бы лучше у меня конфеты тайком не таскали.
Гетманов не скрывал свою связь с Тамарой Павловной, и сейчас в степи он
привалился плечом к Новикову, шепотом проговорил:
- Петр Павлович, полюбил нашу докторицу один паренек, - и посмотрел
ласково, жалобно на Новикова.
- Вот это комиссар, - сказал Новиков и показал глазами на водителя.
- Что ж, большевики не монахи, - шепотом объяснил Гетманов, -
понимаешь, полюбил ее, старый дурак.
Они молчали несколько минут, и Гетманов, точно не он вел только что
доверительный, приятельский разговор, сказал:
- А ты не худеешь, Петр Павлович, попал в родную фронтовую обстановку.
Вот, знаешь, я, например, создан для партийной работы, - пришел в обком в
самый тяжелый год, другой чахотку бы нажил: план по зерновым сорван, два
раза товарищ Сталин меня по телефону вызывал, а мне хоть бы что, толстею,
как на курорте. Вот и ты так.
- А черт его знает, для чего я создан, - сказал Новиков, - может быть,
и в самом деле для войны.
Он рассмеялся.
- Я замечаю, чуть что случится интересного, я первым делом думаю, не
забыть бы Евгении Николаевне рассказать. На тебя с Неудобновым первую в
жизни бомбу немцы кинули, а я подумал: надо ей рассказать.
- Политдонесения составляешь? - спросил Гетманов.
- Вот-вот, - сказал Новиков.
- Жена, ясно, - сказал Гетманов. - Она ближе всех.
Они подъехали к расположению бригады, сошли с машины.
В голове Новикова постоянно тянулась цепь людей, фамилий, наименований
населенных пунктов, задач, задачек, ясностей и неясностей предполагаемых,
отменяемых распоряжений.
Вдруг ночью он просыпался и начинал томиться, его охватывали сомнения:
следует ли вести стрельбу на дальности, превышающие нарезку дистанционной
шкалы прицела? Оправдывает ли себя стрельба с ходу? Сумеют ли командиры
подразделений быстро и правильно оценивать изменения боевой обстановки,
принимать самостоятельные решения, отдавать мгновенные приказы?
Потом он представлял себе, как эшелон за эшелоном танки, проломав
немецко-румынскую оборону, входят в прорыв, переходят к преследованию,
объединенные с штурмовой авиацией, самоходной артиллерией, мотопехотой,
саперами, - мчатся все дальше на Запад, захватывая речные переправы,
мосты, обходя минные поля, подавляя узлы сопротивления. В счастливом
волнении он спускал босые ноги с кровати, сидел в темноте, тяжело дыша от
предчувствия счастья.
Ему никогда не хотелось об этих своих ночных мыслях говорить с
Гетмановым.
В степи он чаще, чем на Урале, испытывал раздражение против него и
Неудобнова.
"К пирожкам поспели", - думал Новиков.
Он уже не тот, каким был в 1941 году. Он пьет больше, чем раньше. Он
частенько матерится, раздражается. Однажды он замахнулся на начальника
снабжения горючим.
Он видел, что его боятся.
- А черт его знает, создан ли я для войны, - сказал он. - Лучше всего с
бабой, которую любишь, жить в лесу, в избе. Пошел на охоту, а вечером
вернулся. Она сварит похлебку, и легли спать. А войной человека не
накормишь.
Гетманов, склонив голову, внимательно посмотрел на него.
Командир первой бригады полковник Карпов, мужчина с пухлыми щеками,
рыжими волосами и пронзительно яркими голубыми глазами, какие бывают лишь
у очень рыжих людей, встретил Новикова и Гетманова возле полевой рации.
Его военный опыт был некоторое время связан с боями на Северо-Западном
фронте; там Карпову не раз приходилось закапывать свои танки в землю,
превращая их в неподвижные огневые точки.
Он шел рядом с Новиковым и Гетмановым к расположению первого полка, и
могло показаться, что он и есть главный начальник, такими неторопливыми
были его движения.
По конституции своей, казалось, должен он быть человеком добродушным,
склонным к пиву и обильной еде. Но был он другой натурой, -
неразговорчивый, холодный, подозрительный, мелочный. Гостей он не угощал,
слыл скупым.
Гетманов похваливал добросовестность, с которой рылись землянки,
укрытия для танков и орудий.
Все учел командир бригады, - и танкоопасные направления, и возможность
флангового нажима, не учел он лишь, что предстоящие бои заставят его
перейти к стремительному вводу бригады в прорыв, к преследованию.
Новикова раздражали одобрительные кивки и словечки Гетманова.
А Карпов, точно нарочно разогревая раздражение Новикова, говорил:
- Вот разрешите, товарищ полковник, рассказать. Под Одессой мы
превосходно окопались. Вечерком перешли в контратаку, дали румынам по
башке, а ночью по приказу командарма вся наша оборона, как один человек,
ушла в порт грузиться на корабль. Румыны спохватились часов в десять утра,
кинулись атаковать брошенные окопы, а мы уже по Черному морю плыли.
- Как бы тут вы не остались стоять перед пустыми румынскими окопами, -
сказал Новиков.
Сможет ли Карпов в период наступления день и ночь рваться вперед,
оставляя позади себя боеспособные части противника, узлы сопротивления?..
Рваться вперед, подставив под удары голову, затылок, бока, охваченный
одной лишь страстью преследования. Не тот, не тот у него характер.
Все кругом носило на себе следы прошедшей степной жары, и странно было,
что воздух так прохладен. Танкисты занимались своими солдатскими делами, -
кто брился, сидя на броне, пристроив к башне зеркальце, кто чистил оружие,
кто писал письмо, рядом забивали козла на расстеленной плащ-палатке,
большая группа стояла, позевывая, возле девушки-санитарки. И все в этой
обыденной картине под огромным небом на огромной земле наполнилось
предвечерней грустью.
А в это время к подходившим начальникам бежал, на ходу одергивая
гимнастерку, командир батальона, пронзительно кричал:
- Батальон, смирно!
Новиков, точно споря с ним, ответил:
- Вольно, вольно.
Там, где проходил, роняя словечко, комиссар, слышался смех, танкисты
переглядывались, лица делались веселей.
Комиссар спрашивал, кто как переживает разлуку с уральскими девушками,
спрашивал, много ли бумаги извели на письма, аккуратно ли в степь
доставляют "Звездочку".
Комиссар напустился на интенданта:
- Что сегодня ели танкисты? А что вчера? А что позавчера? А ты тоже три
дня ел суп из перловки и зеленых помидор? А ну, позвать сюда повара, -
сказал он под смех танкистов, - пусть скажет, что готовил интенданту на
обед.
Он своими вопросами о быте и жизни танкистов как бы упрекал строевых
командиров: "Что ж это вы только о технике да о технике".
Интендант, худой человек в пыльных кирзовых сапогах, с красными руками,
точно у прачки, полоскавшей белье в холодной воде, стоял перед Гетмановым,
покашливал.
Новикову стало жалко его, он сказал:
- Товарищ комиссар, к Белову отсюда вместе проедем?
Гетманов с довоенных времен заслуженно считался хорошим массовиком,
вожаком. Едва заводил он разговор, люди начинали посмеиваться, - его
простецкая, живая речь, грубые словечки сразу стирали различие между
секретарем обкома и замурзанным человеком в спецовке.
Он всегда входил в житейский интерес, - не запаздывает ли зарплата,
есть ли дефицитные продукты в сельмагах и рабкоопах, хорошо ли
отапливаются общежития, налажена ли кухня в полевых станах.
Особенно просто, хорошо говорил он с пожилыми заводскими работницами и
колхозницами, - всем нравилось, что секретарь - слуга народа, что он
жестоко придирается к снабженцам, орсовцам, комендантам общежитии, а если
надо, и к директорам заводов и МТС, когда они пренебрегают интересами
трудового человека. Он был крестьянским сыном, он сам когда-то работал
слесарем в цеху, и рабочие люди чувствовали это. Но в своем обкомовском
кабинете он был всегда озабочен своей ответственностью перед государством,
тревога Москвы была его главной тревогой; об этом знали и директора
больших заводов, и секретари сельских райкомов.
- План срываешь государству, понял? Партбилет хочешь положить на стол?
Знаешь, что доверила тебе партия? Объяснять не надо?
В его кабинете не смеялись и не шутили, не говорили о кипятке в
общежитиях и об озеленении цехов. В его кабинете утверждали жесткие
производственные планы, говорили о повышении норм выработки, о том, что с
жилстроительством придется подождать, что надо потуже подтянуть кушаки,
решительней снижать себестоимость, завышать розничные цены.
Сила этого человека особенно чувствовалась, когда он вел заседания в
обкоме. На этих заседаниях возникало ощущение, что все люди пришли в его
кабинет не со своими мыслями, претензиями, а для того, чтобы помочь
Гетманову, что весь ход заседания заранее определен напором, умом и волей
Гетманова.
Он говорил негромко, не торопясь, уверенный в послушании тех, к кому
обращены его слова.
"Скажи-ка о своем районе, дадим, товарищи, слово агроному. Хорошо, если
ты, Петр Михайлович, добавишь. Пусть выскажется Лазько, у него не все
благополучно по этой линии. Ты, Родионов, я вижу, тоже хочешь речь
произнести, по-моему, товарищи, вопрос ясен, пора закруглять, возражений,
думаю, не будет. Тут, товарищи, подготовлен проект резолюции, зачти-ка,
Родионов". И Родионов, который хотел посомневаться и даже поспорить,
старательно зачитывал резолюцию, поглядывая на председателя, - достаточно
ли четко он читает. "Ну вот, товарищи не возражают".
Но самым удивительным было то, что Гетманов, казалось, оставался
искренен, был самим собой, и когда требовал плана с секретарей райкомов и
срезал последние граммы с колхозных трудодней, и когда занижал зарплату
рабочим, и когда требовал снижения себестоимости, и когда повышал
розничные цены, и когда, растроганный, говорил с женщинами в сельсовете,
вздыхал об их нелегкой жизни, сокрушался по поводу тесноты в рабочих
общежитиях.
Понять это трудно, но разве все в жизни легко поймешь.
Когда Новиков и Гетманов подошли к машине. Гетманов шутя сказал
провожавшему их Карпову:
- Придется обедать у Белова, от вас и вашего интенданта обеда не
дождешься.
Карпов сказал:
- Товарищ бригадный комиссар, интенданту пока ничего не дали с
фронтовых складов. А сам он, между прочим, ничего не ест, - болеет
желудком.
- Болеет, ай-ай-ай, какая беда, - сказал Гетманов, зевнул, махнул
рукой. - Ну что ж, поехали.
Бригада Белова была значительно выдвинута на запад по сравнению с
карповской.
Белов, худой, носатый человек, на кривых кавалерийских ногах, с острым
быстрым умом, пулеметной речью, нравился Новикову.
Он казался Новикову человеком, созданным для танковых прорывов и
стремительных бросков.
Характеристика его была хороша, хотя в боевых действиях он участвовал
недолго, - совершил в декабре под Москвой танковый рейд по немецким тылам.
Но сейчас Новиков, тревожась, видел лишь недостатки командира бригады,
- пьет, как конь, легкомыслен, пристает к женщинам, забывчив, не
пользуется любовью подчиненных. Обороны Белов не подготовил.
Материально-техническая обеспеченность бригады, видимо, не интересовала
Белова. Его занимала лишь обеспеченность горючим и боеприпасами. Вопросами
организации ремонта и эвакуации с поля боя поврежденных машин он занимался
недостаточно.
- Что ж вы, товарищ Белов, все же не на Урале, а в степи, - сказал
Новиков.
- Да, как цыгане, табором, - добавил Гетманов.
Белов быстро ответил:
- Против авиации принял меры, а наземный противник не страшен, мне
кажется, в таком тылу нереален.
Он вдохнул воздух:
- Не обороны хочется, в прорыв войти. Душа плачет, товарищ полковник.
Гетманов проговорил:
- Молодец, молодец, Белов. Суворов советский, полководец настоящий, -
и, перейдя на "ты", добродушно и тихо сказал: - Мне начальник политотдела
доложил, будто ты сошелся с сестрой из медсанбата. Верно это?
Белов из-за добродушного тона Гетманова не сразу понял плохой вопрос,
переспросил:
- Виноват, что он сказал?
Но так как и без повторения слова дошли до его сознания, он смутился:
- Мужское дело, товарищ комиссар, в полевых условиях.
- А у тебя жена, ребенок.
- Трое, - мрачно поправил Белов.
- Ну вот видишь, трое. Ведь во второй бригаде командование сняло
хорошего комбата Булановича, пошло на крайнюю меру, перед выходом из
резерва заменило его Кобылиным только из-за этого дела. Какой же пример
подчиненным, а? Русский командир, отец трех детей.
Белов, озлившись, громко произнес:
- Никому нет до этого дела, поскольку я к ней насилия не применял. А
пример этот показали до вас, и до меня, и до вашего батька.
Не повышая голоса, вновь перейдя на "вы". Гетманов сказал:
- Товарищ Белов, не забывайте про свой партийный билет. Стойте как
следует, когда с вами говорит ваш старший начальник.
Белов, приняв воинский, совершенно деревянный вид, проговорил:
- Виноват, товарищ бригадный комиссар, я, конечно, понимаю, осознаю.
Гетманов сказал ему:
- В твоих боевых успехах я уверен, комкор тебе верит, не срами себя
только по личной линии, - он посмотрел на часы: - Петр Павлович, мне надо
в штаб, я с тобой к Макарову не поеду. Я у Белова машину возьму.
Когда они вышли из блиндажа, Новиков, не удержавшись, спросил:
- Что, по Томочке соскучился?
На него недоуменно посмотрели ледяные глаза, и недовольный голос
произнес:
- Меня вызывает член Военного совета фронта.
Перед возвращением в штаб корпуса Новиков заехал к своему любимцу
Макарову, командиру первой бригады.
Вместе пошли они к озерцу, у которого расположился один из батальонов.
Макаров, с бледным лицом и грустными глазами, которые, казалось, никак
не могли принадлежать командиру бригады тяжелых танков, сказал Новикову:
- Помните то болото, белорусское, товарищ полковник, когда немцы нас
гоняли по камышам?
Новиков помнил белорусское болото.
Он подумал о Карпове и Белове. Тут дело, очевидно, не только в опыте,
но и в натуре. Надо прививать командирам опыт, которого у них нет. Но ведь
натуру никак не следует подавлять. Нельзя людей из истребительной авиации
перебрасывать в саперные части. Не всем же быть, как Макаров, - он хорош и
в обороне, и в преследовании.
Гетманов говорит, - создан для партийной работы. А Макаров вот солдат.
Не перекроить. Макаров, Макаров, золотой вояка!
От Макарова Новикову не хотелось отчетов, сведений. Ему хотелось
советоваться с ним, делиться. Как достичь в наступлении полной сыгранности
с пехотой и мотопехотой, с саперами, с самоходной артиллерией? Совпадают
ли их предположения о возможных замыслах и действиях противника после
начала наступления? Одинаково ли оценивают они силу его противотанковой
обороны? Правильно ли определены рубежи развертывания?
Они пришли на командный пункт батальона.
Командный пункт разместился в неглубокой балке. Командир батальона
Фатов, увидя Новикова и командира бригады, смутился, - штабная землянка,
казалось ему, не подходила для таких высоких гостей. А тут еще
красноармеец растапливал дрова порохом, и печь крайне неприлично ухала.
- Запомним, товарищи, - сказал Новиков, - корпусу поручат одну из самых
ответственных частей общей фронтовой задачи, а я выделяю самую трудную
часть Макарову, а Макаров, сдается мне, самую сложную часть своей задачи
прикажет выполнить Фатову. А как решать задачу, это вам самим придется
подумать. Я вам не буду навязывать в бою решение.
Он спрашивал Фатова об организации связи со штабом полка, командирами
рот, о работе радио, о количестве боеприпасов, о проверке моторов, о
качестве горючего.
Перед тем, как проститься, Новиков сказал:
- Макаров, готовы?
- Нет, не совсем еще готов, товарищ полковник.
- Трех суток вам достаточно?
- Достаточно, товарищ полковник.
Сидя в машине, Новиков сказал водителю:
- Ну как, Харитонов, все в порядке у Макарова как будто?
Харитонов, покосившись на Новикова, ответил:
- Порядок, конечно, полный, товарищ полковник. Начальник продснабжения
пьяным напился, из батальона пришли концентрат получать, а он ушел спать и
ключ забрал. Так и вернулись, не нашедши его. А старшина мне рассказывал,
- командир роты получил водку на бойцов и справил себе именины. Всю водку
эту выпил. Хотел я запаску, камеру подклеить, а у них клею даже нет.

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован