03 ноября 1990
5185

2.47

Софья Осиповна шла ровным тяжелым шагом, мальчик держался за ее руку.
Другой рукой мальчик ощупывал в кармане спичечную коробку, где в грязной
ватке лежала темно-коричневая куколка, недавно, в вагоне, вышедшая из
кокона. Рядом шагал, бормоча, слесарь Лазарь Янкелевич, его жена Дебора
Самуиловна несла на руках ребенка. За спиной Ревекка Бухман бормотала:
"Ой, Боже, ой, Боже, ой. Боже..." Пятой в ряду шла библиотекарша Муся
Борисовна. Волосы ее были причесаны, воротничок казался белым. Она в
дороге несколько раз отдавала пайку хлеба за полкотелка теплой воды. Эта
Муся Борисовна ничего никому не жалела, в вагоне ее считали святой,
старухи, знавшие толк в людях, целовали ей платье. Впереди ряд состоял из
четырех человек - при отборе офицер вызвал из этого ряда сразу двоих -
отца и сына Слепых, на вопрос о профессии они выкрикнули: "Zahnarzt!"
[зубной врач (нем.)]. И офицер кивнул: Слепых угадали, выиграли жизнь.
Трое оставшихся в ряду шли, болтая руками, их руки оказались не нужны;
четвертый шел, приподняв воротник пиджака, заложив руки в карманы,
независимой походкой, закинув голову. Впереди, может быть, на четыре-пять
рядов выделялся огромный старик в зимней красноармейской шапке.
В затылок Софье Осиповне шла Муся Винокур, которой в теплушке
исполнилось четырнадцать лет.
Смерть! Она стала своей, компанейской, запросто заходила к людям, во
дворы, в мастерские, встречала хозяйку на базаре и уводила ее с кошелочкой
картошки, вмешивалась в игру ребятишек, заглядывала в мастерскую, где
дамские портные, напевая, спешили дошить манто для жены гебитскомиссара,
стояла в очереди за хлебом, подсаживалась к старухе, штопавшей чулок...
Смерть делала свое будничное дело, а люди свое. Иногда она давала
докурить, дожевать, иногда настигала человека по-приятельски, грубо, с
глупым гоготом, хлопнув ладонью по спине.
Казалось, люди, наконец, стали понимать ее, она открыла им свою
будничность, детскую простоту. Уже очень легок был этот переход, словно
через мелкую речушку, где переброшены деревянные кладки с берега, где
дымят избы, на пустынную луговую сторону, - пять-шесть шагов. И все! Чего
же, казалось, бояться? Вот по мостушке, стуча копытцами, прошел теленок,
вот, ударяя голыми пятками, пробежали мальчишки.
Софья Осиповна услышала музыку. Эту музыку она впервые слышала
ребенком, слушала студенткой, молодым врачом; эта музыка всегда волновала
живым предчувствием будущего.
Музыка обманула ее. У Софьи Осиповны не было будущего, была лишь
прожитая жизнь.
И чувство своей особой, отдельной, прожитой жизни на миг заслонило
перед ней настоящее - край жизненного обрыва.
Самое странное из всех чувств! Оно непередаваемо, им нельзя поделиться
с самым близким человеком, женой, матерью, братом, сыном, другом, отцом,
оно тайна души, и душа, даже если она страстно этого хочет, не может
выдать своей тайны. Человек унесет чувство своей жизни, не разделит его ни
с кем. Чудо отдельного, особого человека, того, в чьем сознании, в чьем
подсознании собрано все хорошее и все плохое, смешное, милое, стыдное,
жалкое, застенчивое, ласковое, робкое, удивленное, что было от детства до
старости, - слитое, соединенное в немом и тайном одиноком чувстве одной
своей жизни.
Когда заиграла музыка, Давиду захотелось вынуть из кармана коробочку,
на мгновение приоткрыть ее, чтобы куколка не простудилась, и показать ей
музыкантов. Но, пройдя несколько шагов, он перестал замечать людей на
помосте, лишь зарево в небе и музыка остались. Печальная, могучая мелодия,
как чашечку, наполнила его душу до самых краев тоской по матери. Мать, не
сильная и спокойная, а стыдящаяся того, что ее бросил муж. Она пошила
Давиду рубашку, и соседи в коридоре смеялись, что Давидка носит рубашку из
ситца с цветочками, с криво пришитыми рукавами. Единственной защитой,
надеждой его была мать. Он все время непоколебимо и бессмысленно надеялся
на нее. Но, может быть, музыка сделала так: он перестал надеяться на маму.
Он любил ее, но она была беспомощной и слабой, как те, что шли сейчас
рядом с ним. А музыка, сонная, тихая, казалась ему маленькими волнами, он
видел их в бреду, когда у него поднималась температура и он сползал с
горячей подушки на теплый и влажный песок.
Оркестр взвыл, заголосила огромная иссохшая глотка.
Темная стена, которая вставала из воды, когда он болел ангиной, теперь
нависла над ним, занимала все небо.
Все, все, страшившее его сердечко, соединилось, слилось в одно. И страх
перед картинкой, где козленок не замечает волчьей тени между стволами
елей, и синеглазые головы убитых телят на базаре, и мертвая бабушка, и
задушенная девочка Ревекки Бухман, и первый безотчетный ночной страх,
заставлявший его отчаянно кричать и звать мать. Смерть стояла во всю
громадную величину неба и смотрела, - маленький Давид шел к ней своими
маленькими ногами. Вокруг была одна лишь музыка, за которую нельзя было
спрятаться, за которую нельзя было схватиться, об которую нельзя было
разбить себе голову.
А куколка, - у ней ни крыльев, ни лапок, ни усиков, ни глаз, она лежит
в коробочке, глупая, доверчивая, ждет.
Раз еврей - все!
Он икал, задыхался. Если б он мог, он бы сам себя задушил. Музыка
смолкла. Его маленькие ноги и десятки других маленьких ног торопились,
бежали. У него не было мыслей, он не мог ни кричать, ни плакать. Пальцы,
мокрые от пота, сжимали в кармане коробочку, но он не помнил уже и о
куколке. Одни лишь маленькие ноги шли, шли, спешили, бежали.
Если б охвативший его ужас длился еще несколько минут, он упал бы с
разорвавшимся сердцем.
Когда музыка прекратилась, Софья Осиповна вытерла слезы и сердито
произнесла:
- Так, сказал бедняк!
Потом она взглянула на лицо мальчика, оно было так ужасно, что даже
здесь выделялось своим особым выражением.
- Что ты? Что с тобой? - вскрикнула Софья Осиповна и резко дернула его
за руку. - Что ты, что с тобой, ведь мы идем мыться в баню.
Когда стали выкликать врачей-хирургов, она молчала, противилась
ненавистной ей силе.
Рядом шла жена слесаря, и большеголовый жалкий младенец на ее руках
всматривался в окружавшее беззлобным и задумчивым взглядом. Эта жена
слесаря ночью в вагоне украла для своего ребенка у одной женщины горсточку
сахара. Пострадавшая оказалась совсем слабой. За нее вступился старик по
фамилии Лапидус, возле которого никто не хотел сидеть, так как он много
мочился под себя.
И вот теперь Дебора, жена слесаря, задумавшись, шла, держа ребенка на
руках. И ребенок, день и ночь кричавший, молчал. Печальные темные глаза
женщины делали незаметным уродство ее грязного лица, ее бледных, мягких
губ.
"Матерь Божья", - подумала Софья Осиповна.
Когда-то, года за два до войны, она глядела, как восходящее из-за
тянь-шаньских сосен солнце освещает снеговые белки, а озеро лежит в
сумерке, словно бы выточенное из одной сгущенной до каменной плотности
синевы; тогда она подумала, что нет в мире человека, который не
позавидовал бы ей, и тут же с обжегшей ее пятидесятилетнее сердце силой
ощутила, что все бы отдала, если б где-нибудь в нищей, темной комнате с
низким потолком ее обняли бы руки ребенка.
Маленький Давид вызвал в ней особую нежность, которую она никогда не
испытывала к детям, хотя всегда любила детей. В вагоне она отдавала ему
часть своего хлеба, он поворачивал к ней в полутьме лицо, и ей хотелось
плакать, прижать его к себе, целовать частыми, быстрыми поцелуями,
которыми обычно матери целуют маленьких детей; она шепотом, так, чтобы он
не расслышал, повторяла:
- Кушай, сыночек, кушай.
Она мало разговаривала с мальчиком, странный стыд заставлял ее скрывать
возникшее в ней материнское чувство. Но она заметила, что мальчик всегда
тревожно следит за ней, если она перебиралась в другую сторону вагона,
становился спокоен, когда она была вблизи него.
Ей не хотелось признаться себе, почему она не откликнулась, когда
вызывали врачей-хирургов, осталась в колонне и почему чувство душевного
подъема охватило ее в эти минуты.
Колонна шла вдоль проволочных заграждений, бетонированных башен с
турельными пулеметами, вдоль рвов, и людям, забывшим свободу, казалось -
проволока и пулеметы не для того, чтобы помешать лагерникам бежать, а для
того, чтобы обреченные смерти не сумели укрыться в каторжный лагерь.
Дорога отделилась от лагерной проволоки, повела к невысоким приземистым
постройкам с плоскими крышами; издали эти прямоугольники с серыми стенами
без окон напоминали Давиду огромные кубики, от которых отклеились
картинки.
Мальчик из-за образовавшегося в поворачивавших рядах просвета увидел
постройки с распахнутыми дверьми и, не зная почему, вынул из кармана
коробочку с куколкой, не простившись с ней, швырнул ее в сторону. Пусть
живет!
- Капитальные люди немцы, - точно стража могла услышать и оценить его
льстивость, сказал шедший впереди.
Человек с поднятым воротником как-то странно, по-особому, это видно
было и со стороны, повел плечами, оглянулся направо, налево и стал
большим, высоким, и вдруг, легко прыгнув, словно расправив крылья, ударил
кулаком в лицо эсэсовского стражника, свалил его на землю. Софья Осиповна,
злобно крикнув, кинулась следом, но споткнулась, упала. Сразу несколько
рук схватили ее, помогли подняться. А шедшие сзади напирали, и Давид,
оглядываясь, боясь, что его собьют с ног, мельком увидел, как стражники
оттаскивают в сторону мужчину.
В миг, когда Софья Осиповна пыталась броситься на стражника, она забыла
о мальчике. Теперь она снова держала его за руку. Давид увидел, какими
ясными, злыми и прекрасными могут быть глаза человека, на долю секунды
почуявшего свободу.
А в это время первые ряды уже вступили на асфальтированную площадку
перед входом в баню, по-новому зазвучали шаги людей, идущих в просторно
распахнутые двери.

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован