03 ноября 1990
5206

2.48

В сыром теплом предбаннике, освещенном небольшими прямоугольными
окошками, стояла спокойная полутьма.
Деревянные, из некрашеных толстых досок скамьи, с написанными масляной
краской номерами, терялись в полутьме. Посреди зала, до стены,
противоположной входу, проходила невысокая перегородка, по одну сторону ее
раздевались мужчины, по другую - женщины с детьми.
Это разделение не вызвало в людях тревоги, так как они продолжали
видеть друг друга, перекликались: "Маня, Маня, ты здесь?" "Да-да, я вижу
тебя". Кто-то крикнул: "Матильда, приходи с мочалкой, потрешь мне спину!"
Чувство успокоения охватило почти всех.
Между рядами ходили серьезные люди в халатах, следили за порядком и
говорили разумные слова о том, что носки, чулки, портянки следует
вкладывать в ботинки, что нужно обязательно запомнить номер ряда и номер
места.
Голоса звучали негромко, приглушенно.
Когда человек раздевается догола, - он приближается к самому себе.
Господи, еще жестче, гуще стали волосы на груди, и сколько седых. Какие
некрасивые ногти на пальцах. Голый человек, глядя на себя, не делает
выводов, кроме одного: "Вот я". Он узнает себя, определяет свое "я" - оно
всегда одно. Мальчишка, скрестив худые руки на ребристой груди, глядит на
свое лягушачье тело - "Вот я", и он же спустя пятьдесят лет, рассматривая
узловатые, синие жилы на ногах, жирную, обвисшую грудь, узнает себя: "Вот
я".
Но Софью Осиповну поразило странное чувство. В обнажении молодых и
старых тел: и носатенького худенького мальчика, о котором старуха, покачав
головой, сказала: "Ой, несчастный хусид", и четырнадцатилетней девочки, на
которую даже здесь, любуясь, смотрели сотни глаз, в уродстве и немощи
вызывавших молитвенную почтительность старух и стариков, в силе волосатых
мужских спин, жилистых женских ног и больших грудей, - обнажилось скрытое
под тряпьем тело народа. Софье Осиповне показалось, что она ощутила это,
относящееся не к ней одной, а к народу: "Вот я". Это было голое тело
народа, одновременно - молодое и старое, живое, растущее, сильное и
вянущее, с кудрявой и седой головой, прекрасное и безобразное, сильное и
немощное. Она смотрела на свои толстые белые плечи, никто их не целовал,
только мама когда-то в детстве, потом с кротким чувством перевела глаза на
мальчика. Неужели несколько минут назад она, забыв о нем, бросилась с
пьяным бешенством в сторону эсэсовца... "Молодой еврейский дурень, -
подумала она, - и его старый русский ученик проповедовали непротивление
злу насилием. При них не было фашизма". Уж не стыдясь проснувшегося в ней,
девице, материнского чувства, Софья Осиповна, наклонившись, взяла в свои
рабочие большие ладони узенькое лицо Давида, ей показалось, что она взяла
в руки его теплые глаза, и поцеловала его.
- Да-да, детка, - сказала она, - вот мы и добрались до бани.
В полутьме бетонного предбанника, казалось, мелькнули глаза Александры
Владимировны Шапошниковой. Жива ли она? Они простились, и Софья Осиповна
пошла, вот и дошла, и Аня Штрум дошла...
Жене рабочего хотелось показать мужу маленького голого сына, но муж был
за перегородкой, и она протянула Софье Осиповне наполовину прикрытого
пеленкой ребенка, гордясь, сказала:
- Только его раздели, и он уже не плачет.
А из-за перегородки мужчина, обросший черной бородой, носивший вместо
кальсон рваные пижамные штаны, крикнул, блеснув глазами и золотом
искусственных зубов:
- Манечка, тут продается купальный костюм, купить?
Муся Борисовна, прикрывая рукой грудь, выступавшую из широкого выреза
рубахи, улыбнулась шутке.
Софья Осиповна уже знала, что в этом острословии приговоренных не
проявлялась сила духа, слабым и робким не так страшен был страх, когда они
над ним смеялись.
Ревекка Бухман, с измученным, осунувшимся прекрасным лицом, отворачивая
от людей горячие огромные глаза, растрепала свои могучие косы, прятала в
них кольца и серьги.
Слепая и жестокая сила жизни владела ею. Фашизм, хотя она была
несчастна и беспомощна, пригнул ее до своего уровня, - ее уже ничто не
могло остановить в стремлении сохранить свою жизнь. И теперь, пряча
кольца, она не вспоминала о том, что этими руками ежа ла горло своему
ребенку из страха, что его плач может раскрыть убежище на чердаке.
Но когда Ревекка Бухман медленно вздохнула, словно животное, наконец
добравшееся до безопасной чащи, она увидела женщину в халате, снимающую
ножницами косы с головы Муси Борисовны. А рядом жница волос стригла
девочку, и шелковые черные струи бесшумно сбегали на бетонированный пол.
Волосы лежали на полу, и казалось, что женщины моют ноги в темной и
светлой воде.
Женщина в халате неторопливо отвела руку Ревекки, прикрывшую голову,
захватила волосы у затылка, концы ножниц коснулись кольца, спрятанного в
волосах, и женщина, не прекращая работы и ловко выбирая пальцами
запутанные в волосах кольца, сказала, склонившись над ухом Ревекки: "Все
будет вам обратно, - и еще тише шепнула: - Немец тут, надо gans ruhig".
Лицо женщины в халате не запомнилось Ревекке, у ней не было глаз, губ,
была одна лишь желтоватая рука с синими жилами.
По другую сторону перегородки появился седой мужчина в очках, криво
сидящих на кривом носу, похожий на больного, печального дьявола, оглядел
скамьи и раздельно, печатая буквы, голосом человека, привыкшего
разговаривать с глухими, спросил:
- Мама, мама, мама, как себя чувствуешь?
Морщинистая маленькая старуха, вдруг расслышав голос сына среди гула
сотен голосов, нежно улыбнулась ему, ответила, угадывая привычный вопрос:
- Хороший, хороший пульс, никаких перебоев, не волнуйся.
Кто-то рядом с Софьей Осиповной сказал:
- Это Гельман, знаменитый терапевт.
А молодая голая женщина, держа за руку губастую девочку в белых
трусиках, громко кричала:
- Нас убьют, нас убьют, нас убьют!
- Тише, тише, успокойте сумасшедшую, - говорили женщины. Они
оглядывались, стражи не было видно. Уши и глаза отдыхали в полусумраке и в
тишине. Какое огромное, уже много месяцев не испытанное блаженство снять с
себя одеревеневшую от грязи и пота одежду, полусгнившие носки, чулки,
портянки. Ушли женщины, окончившие стрижку, и люди еще свободнее
вздохнули. Одни задремали, другие просматривали швы на одежде, третьи
негромко разговаривали. Кто-то сказал:
- Жаль, нет колоды, можно бы сыграть в подкидного.
Но в эти минуты начальник зондеркоманды, дымя сигаркой, снимал
телефонную трубку, кладовщик грузил на моторную тележку банки "Циклона" с
красными, как на фруктовом джеме, наклейками, и дежурный особого отряда,
сидевший в служебном помещении, поглядывал на стену - вот-вот зажжется
красная сигнальная лампочка.
Команда "Встать!" внезапно возникла с разных концов предбанника.
Там, где кончались скамьи, стояли немцы в черной форме. Люди вошли в
широкий коридор, освещенный вделанными в потолок неяркими лампами,
прикрытыми толстым овальным стеклом. Здесь видна была мускульная сила
медленно, плавно изгибающегося бетона, втягивавшего в себя человеческий
поток. Было тихо, лишь шелестели шаги идущих босыми ногами людей.
Когда-то до войны Софья Осиповна сказала Евгении Николаевне
Шапошниковой: "Если человеку суждено быть убитым другим человеком,
интересно проследить, как постепенно сближаются их дороги: сперва они,
может быть, страшно далеки, - вот я на Памире собираю альпийские розы,
щелкаю своим "контаксом", а он, моя смерть, в это время за восемь тысяч
верст от меня - после школы ловит на речке ершей. Я собиралась на концерт,
а он в этот день покупает на вокзале билет, едет к теще, но все равно, уж
мы встретимся, дело будет". И теперь этот странный разговор вспомнился
Софье Осиповне. Она поглядела на потолок: через эту бетонную толщу над
головой ей уже не услышать грозы, не увидеть опрокинутого ковша Большой
Медведицы... Она шла босыми ногами навстречу завитку коридора, а коридор
бесшумно, вкрадчиво плыл навстречу ей; движение шло без насилия, само
собой, какое-то полусонное скольжение, как будто все кругом и все внутри
было смазано глицерином и сонно скользило само собой.
Вход в камеру открылся и постепенно и вдруг. Медленно скользил народный
поток. Старуха и старик, прожившие вместе пятьдесят лет, разделенные при
раздевании, сейчас снова шли рядом, жена рабочего несла проснувшегося
ребенка, мать и сын смотрели поверх голов идущих, разглядывая не
пространство, а время. Мелькнуло лицо терапевта, а совсем рядом смотрели
глаза доброй Муси Борисовны, налитый ужасом взор Ревекки Бухман. Вот Люся
Штеренталь, нельзя заглушить, уменьшить красоту этих молодых глаз, легко
дышащих ноздрей, шеи, полуоткрытых губ, и рядом шел старик Лапидус со
смятым синегубым ртом. Софья Осиповна снова прижала к себе плечи мальчика.
Такой нежности к людям никогда еще не было в ее сердце.
Шедшая рядом Ревекка закричала, крик ее был невыносимо страшен, крик
человека, превращающегося в золу.
У входа в газовую камеру стоял человек с куском водопроводной трубы в
руке. На нем была коричневая рубаха с застежкой-молнией, с короткими, до
локтей, рукавами. Увидев его неясную, детскую и безумную, упоенную улыбку,
так страшно закричала Ревекка Бухман.
Глаза скользнули по лицу Софьи Осиповны: вот это он и есть, наконец
встретились!
Она почувствовала, что ее пальцы должны схватить эту шею, выползшую из
раскрытого ворота. Но улыбающийся коротко, быстро взмахнул палкой. Сквозь
звон колоколов и хруст стекла она услышала: "Не бодайся, пархата".
Она сумела устоять на ногах и тяжелым, медленным шагом вместе с Давидом
переступила стальной порог.
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован