04 ноября 1990
4907

2.58

Редко Даренский переживал такие тоскливые недели, как во время своей
командировки в калмыцкую степь. Он послал телеграмму фронтовому
начальству, что пребывание его на крайнем левом фланге, где царит полное
затишье, больше не нужно, что задание свое он выполнил. Но начальство с
непонятным Даренскому упорством не отзывало его.
Самыми легкими были часы работы, самым тяжелым было время отдыха.
Кругом был песок, сыпучий, сухой, шуршащий. Была, конечно, жизнь и
здесь, - шуршали в песке ящерицы и черепахи, оставляя хвостами следы в
песчаной россыпи, росла кое-где хрусткая, под цвет песка, колючка, кружили
в воздухе коршуны, высматривая падаль и отбросы, бежали на высоких лапах
пауки.
Нищета суровой природы, холодное однообразие ноябрьской бесснежной
пустыни, казалось, опустошили людей, - не только быт их, но и мысли были
бедны, однообразно тоскливы.
Постепенно Даренский подчинился этому унылому песчаному однообразию. Он
всегда был равнодушен к еде, а здесь он постоянно думал об обеде. Кислая
болтушка из шрапнельной крупы и моченых помидоров на первое, каша из
шрапнельной крупы на второе стали кошмаром его жизни. Сидя в полутемном
сарайчике за дощатым столом, залитым лужами супа, глядя на людей,
хлебавших из плоских жестяных мисок, он испытывал тоску, хотелось поскорей
уйти из столовой, не слышать стука ложек, не ощущать тошнотного запаха. Но
он выходил на воздух, и столовая снова влекла к себе, он думал о ней,
высчитывал часы до завтрашнего обеда.
По ночам в хибарках было холодно, и спал Даренский плохо, - мерзли
спина, уши, ноги, пальцы рук, стыли щеки. Спал он не раздеваясь, наматывал
на ноги две пары портянок, голову повязывал полотенцем.
Вначале он удивлялся, что люди, с которыми он имел здесь дело,
казалось, не думали о войне, головы их были забиты вопросами жратвы,
курева, стирки. Но вскоре и Даренский, говоря с командирами дивизионов и
батарей о подготовке орудий к зиме, о веретенном масле, об обеспечении
боеприпасами, заметил, что и его голова полна всяких бытовых тревог,
надежд и огорчений.
Штаб фронта казался недосягаемо далеким, он мечтал о меньшем, -
съездить на денек в штаб армии, под Элисту. Но, думая об этой поездке, он
не представлял себе встречи с синеглазой Аллой Сергеевной, а размышлял о
бане, о постиранном белье, о супе с белой лапшой.
Даже ночевка у Бовы представлялась ему теперь приятной, не так уж плохо
было в хибарке Бовы. Да и разговор с Бовой был не о стирке, не о супе.
Особенно мучили его вши.
Долгое время он не понимал, почему так часто стал почесываться, не
замечал понимающей улыбки собеседника, когда во время служебного разговора
вдруг свирепо скреб подмышку или ляжку. День ото дня он чесался все
усердней. Привычным стали жжение и зуд возле ключиц, под мышками.
Ему казалось, что у него началась экзема, и он объяснял ее тем, что
кожа у него стала сухой, раздражена пылью и песком.
Иногда зуд был таким томящим, что он, идя по дороге, неожиданно
останавливался и начинал скрести ногу, живот, копчик.
Особенно сильно чесалось тело ночью. Даренский просыпался и с
остервенением долго драл ногтями кожу на груди. Однажды он, лежа на спине,
задрал кверху ноги и, стеная, стал чесать икры. Экзема усиливалась от
тепла, он подметил это. Под одеялом тело чесалось и жгло совершенно
нестерпимо. Когда он выходил ночью на морозный воздух, зуд стихал. Он
подумывал сходить в медсанбат, попросить мазь от экземы.
Как-то утром он оттянул ворот рубахи и увидел на воротнике вдоль швов
шеренгу сонных, матерых вшей. Их было много. Даренский со страхом,
стыдясь, оглянулся на лежавшего по соседству с ним капитана, капитан уже
проснулся, сидел на койке и с хищным лицом давил на своих раскрытых
подштанниках вшей. Губы капитана беззвучно шептали, он, видимо, вел боевой
счет.
Даренский снял с себя рубаху и занялся тем же делом.
Утро было тихое, туманное. Стрельбы не было слышно, самолеты не гудели,
и потому, должно быть, особенно ясно слышалось потрескивание вшей,
погибавших под командирскими ногтями.
Капитан, мельком поглядев на Даренского, пробормотал:
- Ох и здорова - медведица! Свиноматка, должно быть.
Даренский, не отрывая глаз от ворота рубахи, сказал:
- Неужели не выдают порошка?
- Дают, - сказал капитан. - Да что толку. Баню надо, а тут питьевой
воды не хватает. Посуду в столовой почти не моют, экономят воду. Где уж
тут - баня.
- А вошебойки?
- Да ну их. Только обмундирование горит, а вошь лишь румяней
становится. Эх, в Пензе мы стояли - в резерве, вот жили! Я в столовую даже
не ходил. Хозяйка кормила, - еще не старая бабка, сочная. Два раза в
неделю баня, пиво ежедневно.
Он нарочно вместо "Пенза" произносил "Пенза".
- Что же делать? - спросил Даренский. - До Пензы далеко,
Капитан, серьезно глядя на него, доверительно сказал:
- Есть один хороший способ, товарищ подполковник. Нюхательный табак!
Натолочь кирпича и смешать с нюхательным табаком. Посыпать белье. Вошь
начнет чихать, мотнется, ну и раздробит себе башку о кирпич.
Лицо его было серьезно, и Даренский не сразу понял, что капитан
обратился к фольклору.
Через несколько дней Даренский услышал с десяток историй на эту тему.
Фольклор оказался богато разработан.
Дни и ночи голова его теперь была занята множеством вопросов: питание,
стирка белья, смена обмундирования, порошок, утюжка вшей с помощью горячей
бутылки, вымораживание вшей, выжигание вшей. Он и о женщинах перестал
думать, и ему вспомнилась поговорка, которую он слышал в лагере от
уголовников: "Жить будешь, а бабу не захочешь".
http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован