20 декабря 2000
2680

2. Образование ума не прибавляет

В этот первый же вечер в палате за несколько часов Павлу Николаевичу
стало жутко.
Тв?рдый комок опухоли -- неожиданной, ненужной, бессмысленной, никому
не полезной, притащил его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросил на эту
железную койку -- узкую, жалкую, со скрипящей сеткой, со скудным матрасиком.
Стоило только переодеться под лестницей, проститься с родными и подняться в
эту палату -- как захлопнулась вся прежняя жизнь, а здесь выперла такая
мерзкая, что от не? ещ? жутче стало, чем от самой опухоли. Уже не выбрать
было приятного, успокаивающего, на что смотреть, а надо было смотреть на
восемь пришибленных существ, теперь ему как бы равных,-- восемь больных в
бело-розовых, сильно уже слинявших и поношенных пижамках, где залатанных,
где надорванных, почти всем не по мерке. И уже не выбрать было, что слушать,
а надо было слушать нудные разговоры этих сбродных людей, совсем не
касавшиеся Павла Николаевича и не интересные ему. Он охотно приказал бы им
замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по
шее и защемл?нной головой -- его просто Ефремом все звали, хотя был он не
молод.
Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а
неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты. Иногда он взмарщивался,
перекашивался лицом, как от укола, брался за голову. Потом опять ходил. И,
походив так, останавливался именно у кровати Русанова, переклонялся к нему
через спинку всей своей негнущейся верхней половиной, выставлял широкое
конопатое хмурое лицо и внушал:
-- Теперь вс?, профессор. Домой не верн?шься, понятно? В палате было
очень тепло, Павел Николаевич лежал сверх одеяла в пижаме и тюбетейке. Он
поправил очки с золоч?ным ободочком, посмотрел на Ефрема строго, как умел
смотреть, и ответил:
-- Я не понимаю, товарищ, чего вы от меня хотите? И зачем вы меня
запугиваете? Я ведь вам вопросов не задаю. Ефрем только фыркнул злобно:
-- Да уж задавай-не задавай, а домой не верн?шься. Очки вон ,можешь
вернуть. Пижаму новую.
Сказав такую грубость, он выпрямил неповоротливое туловище и опять
зашагал по проходу, нел?гкая его несла.
Павел Николаевич мог, конечно, оборвать его и поставить на место, но
для этого он не находил в себе обычной воли: она упала и от слов обмотанного
ч?рта ещ? опускалась. Нужна была поддержка, а его в яму сталкивали. В
несколько часов Русанов как потерял вс? положение сво?, заслуги, планы на
будущее -- и стал семью десятками килограммов т?плого белого тела, не
знающего своего завтра.
Наверно, тоска отразилась на его лице, потому что в одну из следующих
проходок Ефрем, став напротив, сказал уже миролюбно: {12}
-- Если и попад?шь домой -- не надолго, а-апять сюда. Рак людей любит.
Кого рак клешн?й схватит -- то уж до смерти.
Не было сил Павла Николаевича возражать -- и Ефрем опять занялся
ходить. Да и кому было в комнате его осадить! -- все лежали какие-то
прибитые или нерусские. По той стене, где из-за печного выступа помещалось
только четыре койки, одна койка -- прямо против русановской, ноги к ногам
через проход, была Ефремова, а на тр?х остальных совсем были юнцы:
простоватый смуглявый хлопец у печки, молодой узбек с костыл?м, а у окна --
худой, как глист, и скрюченный на своей койке пожелтевший стонущий парень. В
этом же ряду, где был Павел Николаевич, налево лежали два нацмена, потом у
двери русский пацан, рослый, стриженный под машинку, сидел читал,-- а по
другую руку на последней приоконной койке тоже сидел будто русский, но не
обрадуешься такому соседству: морда у него была бандитская. Так он выглядел,
наверно, от шрама (начинался шрам близ угла рта и переходил по низу левой
щеки почти на шею); а может быть от неприч?санных дыбливых ч?рных волос,
торчавших и вверх и вбок; а может вообще от грубого ж?сткого выражения.
Бандюга этот туда же тянулся к культуре -- дочитывал книгу.
Уже горел свет -- две ярких лампы с потолка. За окнами стемнело. Ждали
ужина.
-- Вот тут старик есть один,-- не унимался Ефрем,-- он внизу лежит,
операция ему завтра. Так ему ещ? в сорок втором году рачок маленький
вырезали и сказали -- пустяки, иди гуляй. Понял? -- Ефрем говорил будто
бойко, а голос был такой, как самого бы резали.-- Тринадцать лет прошло, он
и забыл про этот диспансер, водку пил, баб трепал -- нотный старик, увидишь.
А сейчас рачище у него та-кой вырос! -- Ефрем даже чмокнул от
удовольствия,-- прямо со стола да как бы не в морг.
-- Ну хорошо, довольно этих мрачных предсказаний! -- отмахнулся и
отвернулся Павел Николаевич и не узнал своего голоса: так неавторитетно, так
жалобно он прозвучал.
А все молчали. Ещ? нудьги нагонял этот исхудалый, вс? вертящийся парень
у окна в том ряду. Он сидел -- не сидел, лежал -- не лежал, скрючился,
подобрав коленки к груди и, никак не находя удобнее, перевалился головой уже
не к подушке, а к изножью кровати. Он тихо-тихо стонал, гримасами и
под?ргиваниями выражая, как ему больно.
Павел Николаевич отвернулся и от него, спустил ноги в шл?панцы и стал
бессмысленно инспектировать свою тумбочку, открывая и закрывая то дверцу,
где были густо сложены у него продукты, то верхний ящичек, где легли
туалетные принадлежности и электробритва.
А Ефрем вс? ходил, сложив руки в замок перед грудью, иногда вздрагивал
от уколов, и гудел сво? как припев, как по покойнику:
-- Так что -- сикиверное наше дело... очень сикиверное...
Л?гкий хлопок раздался за спиной Павла Николаевича. Он обернулся туда
осторожно, потому что каждое шевеление шеи {13} отдавалось болью, и увидел,
что это его сосед, полубандит, хлопнул коркой прочт?нной книги и вертел е? в
своих больших шершавых руках. Наискось по т?мно-синему перепл?ту и такая же
по корешку шла тисн?нная золотом и уже потускневшая роспись писателя. Чья
это роспись, Павел Николаевич не разобрал, а спрашивать у такого типа не
хотелось. Он придумал соседу прозвище -- Оглоед. Очень подходило.
Оглоед угрюмыми глазищами смотрел на книгу и объявил беззастенчиво
громко на всю комнату:
-- Если б не Д?мка эту книгу в шкафу выбирал, так поверить бы нельзя,
что нам е? не подкинули.
-- Чего -- Д?мка? Какую книгу? -- отозвался пацан от двери, читая сво?.
-- По всему городу шарь -- пожалуй, нарочно такой не найд?шь.-- Оглоед
смотрел в широкий тупой затылок Ефрема (давно не стриженные от неудобства
его волосы налезали на повязку), потом в напряж?нное лицо.-- Ефрем! Хватит
скулить. Возьми-ка вот книжку почитай.
Ефрем остановился как бык, посмотрел мутно.
-- А зачем -- читать? Зачем, как все подохнем скоро? Оглоед шевельнул
шрамом:
-- Вот потому и торопись, что скоро подохнем. На, на. Он уже протягивал
книгу Ефрему, но тот не шагнул:
-- Много тут читать. Не хочу.
-- Да ты неграмотный, что ли? -- не очень-то и уговаривал Оглоед.
-- Я -- даже очень грамотный. Где мне нужно -- я очень грамотный.
Оглоед пошарил за карандашом на подоконнике, открыл книгу сзади и,
просматривая, кое-где поставил точки.
-- Не бойсь,-- бормотнул он,-- тут рассказишки маленькие. Вот эти
несколько -- попробуй. Да надоел больно, скулишь. Почитай.
-- А Ефрем ничего не боется! -- Он взял книгу и перешвырнул к себе на
койку.
На одном костыле прохромал из двери молодой узбек Ахма-джан -- один
вес?лый в комнате. Объявил:
-- Ложки к бою!
И смуглявый у печки оживился:
-- Вечерю несут, хлопцы!
Показалась раздатчица в белом халате, держа поднос выше плеча. Она
перевела его перед себя и стала обходить койки. Все, кроме измученного парня
у окна, зашевелились и разбирали тарелки. На каждого в палате приходилась
тумбочка, и только у пацана Демки не было своей, а пополам с ширококостым
казахом, у которого распух над губою неперебинтованный безобразный
темно-бурый струп.
Не говоря о том, что Павлу Николаевичу и вообще сейчас было не до еды,
даже до своей домашней, но один вид этого ужина -- {14} прямоугольной
резиновой манной бабки с желейным ж?лтым соусом и этой нечистой серой
алюминиевой ложки с дважды перекрученным стеблом,--только ещ? раз горько
напомнил ему, куда он попал и какую, может быть, сделал ошибку, согласясь на
эту клинику.
А все, кроме стонущего парня, дружно принялись есть. Павел Николаевич
не взял тарелку в руки, а постучал ноготком по е? ребру, оглядываясь кому б
е? отдать. Одни сидели к нему боком, другие спиной, а тот хлопец у двери как
раз видел его.
-- Тебя как зовут? -- спросил Павел Николаевич, не напрягая голоса (тот
должен был сам услышать).
Стучали ложки, но хлопец понял, что обращаются к нему, и ответил
готовно:
-- Прошка... той, э-э-э... Прокофий Сем?ныч.
-- Возьми.
-- Та що ж, можно...-- Прошка подош?л, взял тарелку, кивнул благодарно.
А Павел Николаевич, ощущая ж?сткий комок опухоли под челюстью, вдруг
сообразил, что ведь он здесь был не из л?гких. Изо всех девяти только один
был перевязан -- Ефрем, и в таком месте как раз, где могли порезать и Павла
Николаевича. И только у одного были сильные боли. И только у того здорового
казаха через койку -- темно-багровый струп. И вот -- костыль у молодого
узбека, да и то он лишь чуть на него приступал. А у остальных вовсе не было
заметно снаружи никакой опухоли, никакого безобразия, они выглядели как
здоровые люди. Особенно -- Прошка, он был румян, как будто в доме отдыха, а
не в больнице, и с большим аппетитом вылизывал сейчас тарелку. У Оглоеда
хоть была серизна в лице, но двигался он свободно, разговаривал развязно, а
на бабку так накинулся, что мелькнуло у Павла Николаевича -- не симулянт ли
он, пристроился на государственных харчах, благо в нашей стране больных
кормят бесплатно.
А у Павла Николаевича сгусток опухоли поддавливал под голову, мешал
поворачиваться, рос по часам -- но врачи здесь не считали часов: от самого
обеда и до ужина никто не смотрел Русанова и никакое лечение не было
применено. А ведь доктор Донцова заманила его сюда именно экстренным
лечением. Значит, она совершенно безответственна и преступно-халатна.
Русанов же поверил ей и терял золотое время в этой тесной затхлой нечистой
палате вместо того, чтобы созваниваться с Москвой и лететь туда.
И это сознание делаемой ошибки, обидного промедления, наложенное на его
тоску от опухоли, так защемило сердце Павла Николаевича, что непереносимо
было ему слышать что-нибудь, начиная с этого стука ложек по тарелкам, и
видеть эти железные кровати, грубые одеяла, стены, лампы, людей. Ощущение
было, что он попал в западню и до утра нельзя сделать никакого решительного
шага.
Глубоко несчастный, он л?г и своим домашним полотенцем закрыл глаза от
света и ото всего. Чтоб отвлечься, он стал перебирать {15} дом, семью, чем
они там могут сейчас заниматься. Юра уже в поезде. Его первая практическая
инспекция. Очень важно правильно себя показать. Но Юра -- не напористый,
растяпа он, как бы не опозорился. Авиета -- в Москве, на каникулах. Немножко
развлечься, по театрам побегать, а главное -- с целью деловой:
присмотреться, как и что, может быть завязать связи, ведь пятый курс, надо
правильно сориентироваться в жизни. Авиета будет толковая журналистка, очень
деловая и, конечно, ей надо перебираться в Москву, здесь ей будет тесно. Она
такая умница и такая талантливая, как никто в семье -- опыта у не?
недостаточно, но как же она вс? налету схватывает! Лаврик -- немножко
шалопай. учится так себе, но в спорте -- просто талант, уже ездил на
соревнования в Ригу, там жил в гостинице, как взрослый. Он уже и машину
гоняет. Теперь при Досаафе занимается на получение прав. Во второй четверти
схватил две двойки, надо выправлять. А Майка сейчас уже наверное дома, на
пианино играет (до не? в семье никто не играл). А в коридоре лежит Джульбарс
на коврике. Последний год Павел Николаевич пристрастился сам его по утрам
выводить, это и себе полезно. Теперь будет Лаврик выводить. Он любит --
притравит немножко на прохожего, а потом: вы не пугайтесь, я его держу!
Но вся дружная образцовая семья Русановых, вся их налаженная жизнь,
безупречная квартира -- вс? это за несколько дней отделилось от него и
оказалось п о т у с т о р о н у опухоли. Они живут и будут жить, как бы ни
кончилось с отцом. Как бы они теперь ни волновались, ни заботились, ни
плакали -- опухоль задвигала его как стена, и по эту сторону оставался он
один.
Мысли о доме не помогли, и Павел Николаевич постарался отвлечься
государственными мыслями. В субботу должна открыться сессия Верховного
Совета Союза. Ничего крупного как будто не ожидается, утвердят бюджет. Когда
сегодня он уезжал из дому в больницу, начали передавать по радио большой
доклад о тяж?лой промышленности. А здесь, в палате, даже радио нет, и в
коридоре нет, хорошенькое дело! Надо хоть обеспечить "Правду" без перебоя.
Сегодня -- о тяж?лой промышленности, а вчера -- постановление об увеличении
производства продуктов животноводства. Да! Очень энергично развивается
экономическая жизнь и предстоят, конечно, крупные преобразования разных
государственных и хозяйственных организаций.
И Павлу Николаевичу стало представляться, какие именно могут произойти
реорганизации в масштабах республики и области. Эти реорганизации всегда
празднично волновали, на время отвлекали от будней работы, работники
созванивались, встречались и обсуждали возможности. И в какую бы сторону
реорганизации ни происходили, иногда в противоположные, никого никогда, в
том числе и Павла Николаевича, не понижали, а только всегда повышали.
Но и этими мыслями не отвл?кся он и не оживился. Кольнуло под шеей -- и
опухоль, глухая, бесчувственная, вдвинулась и {16} заслонила весь мир. И
опять: бюджет, тяж?лая промышленность, животноводство и реорганизации -- вс?
это осталось по т у сторону опухоли. А по эту -- Павел Николаевич Русанов.
Один.
В палате раздался приятный женский голосок. Хотя сегодня ничто не могло
быть приятно Павлу Николаевичу, но этот голосок был просто лакомый:
-- Температурку померим! -- будто она обещала раздавать конфеты.
Русанов стянул полотенце с лица, чуть приподнялся и надел очки. Счастье
какое! -- это была уже не та унылая ч?рная Мария, а плотненькая подобранная
и не в косынке углом, а в шапочке на золотистых волосах, как носили доктора.
-- Азовкин! А, Азовкин! -- весело окликала она молодого человека у
окна, стоя над его койкой. Он лежал ещ? странней прежнего -- наискось
кровати, ничком, с подушкой под животом, упершись подбородком в матрас, как
клад?т голову собака, и смотрел в прутья кровати, отчего получался как в
клетке. По его обтянутому лицу переходили тени внутренних болей. Рука
свисала до полу.
-- Ну, подберитесь! -- стыдила сестра.-- Силы у вас есть. Возьмите
термометр сами.
Он еле поднял руку от пола, как ведро из колодца, взял термометр. Так
был он обессилен и так углубился в боль, что нельзя было поверить, что ему
лет семнадцать, не больше.
-- Зоя! -- попросил он стонуще.-- Дайте мне грелку.
-- Вы -- враг сам себе,-- строго сказала Зоя.-- Вам давали грелку, но
вы ее клали не на укол, а на живот.
-- Но мне так легчает,-- страдальчески настаивал он.
-- Вы себе опухоль так отращиваете, вам объясняли. В онкологическом
вообще грелки не положены, для вас специально доставали.
-- Ну, я тогда колоть не дам.
Но Зоя уже не слушала и, постукивая пальчиком по пустой кровати
Оглоеда, спросила:
-- А где Костоглотов?
(Ну надо же! -- как Павел Николаевич верно схватил! Костог-глод --
Оглоед -- точно!)
-- Курить пош?л,-- отозвался Д?мка от двери. Он вс? читал.
-- Он у меня докурится! -- проворчала Зоя.
Какие же славные бывают девушки! Павел Николаевич с удовольствием
смотрел на е? тугую затянутую кругловатость и чуть на выкате глаза --
смотрел с бескорыстным уже любованием и чувствовал, что смягчается.
Улыбаясь, она протянула ему термометр. Она стояла как раз со стороны
опухоли, но ни бровью не дала ронять, что ужасается или не видела таких
никогда.
-- А мне никакого лечения не прописано? -- спросил Русанов.
-- Пока нет,-- извинилась она улыбкой.
-- Но почему же? Где врачи?
-- У них рабочий день кончился. {17}
На Зою нельзя было сердиться, но кто-то же был виноват, что Русанова не
лечили! И надо было действовать! Русанов презирал бездействие и слякотные
характеры. И когда Зоя пришла отбирать термометры, он спросил:
-- А где у вас городской телефон? Как мне пройти? В конце концов можно
было сейчас решиться и позвонить товарищу Остапенко! Простая мысль о
телефоне вернула Павлу Николаевичу его привычный мир. И мужество. И он
почувствовал себя снова борцом.
-- Тридцать семь,-- сказала Зоя с улыбкой и на новой температурной
карточке, повешенной в изножье его кровати, поставила первую точку
графика.-- Телефон -- в регистратуре. Но вы сейчас туда не пройд?те. Это --
с другого парадного.
-- Позвольте, девушка! -- Павел Николаевич приподнялся и построжел.--
Как может в клинике не быть телефона? Ну, а если сейчас что-нибудь случится?
Вот со мной, например.
-- Побежим -- позвоним,-- не испугалась Зоя.
-- Ну, а если буран, дождь проливной? Зоя уже перешла к соседу, старому
узбеку, и продолжала его график.
-- Дн?м и прямо ходим, а сейчас заперто.
Приятная-приятная, а дерзкая: не дослушав, уже перешла к казаху.
Невольно повышая голос ей вослед, Павел Николаевич воскликнул:
-- Так должен быть другой телефон! Не может быть, чтоб не было!
-- Он есть,-- ответила Зоя из присядки у кровати казаха.-- Но в
кабинете главврача.
-- Ну, так в ч?м дело?
-- Д?ма... Тридцать шесть и восемь... А кабинет заперт, Низамутдин
Бахрамович не любит...
И ушла.
В этом была логика. Конечно, неприятно, чтобы без тебя ходили в твой
кабинет. Но в больнице как-то же надо придумать...
На мгновение болтнулся проводок к миру внешнему -- и оборвался. И опять
весь мир закрыла опухоль величиной с кулак, подставленный под челюсть.
Павел Николаевич достал зеркальце и посмотрел. Ух, как же е? разносило!
Посторонними глазами и то страшно на не? взглянуть -- а своими?! Ведь такого
не бывает! Вот кругом ни у кого же нет! Да за сорок пять лет жизни Павел
Николаевич ни у кого не видел такого уродства!..
Не стал уж он определять -- ещ? выросла или нет, спрятал зеркало да из
тумбочки немного достал-пожевал.
Двух самых грубых -- Ефрема и Оглоеда, в палате не было, ушли. Азовкин
у окна ещ? по-новому извернулся, но не стонал. Остальные вели себя тихо,
слышалось перелистывание страниц, некоторые легли спать. Оставалось и
Русанову заснуть. Скоротать ночь, не думать -- а уж утром дать взбучку
врачам. {18}
И он разделся, л?г под одеяло, накрыл голову полотенцем и попробовал
заснуть.
Но в тишине особенно стало слышно и раздражало, как где-то шепчут и
шепчут -- и даже прямо в ухо Павлу Николаевичу. Он не выдержал, сорвал
полотенце с лица, приподнялся, стараясь не сделать больно шее, и обнаружил,
что это шепчет его сосед узбек -- высохший, худенький, почти коричневый
старик с клинышком маленькой ч?рной бородки и в коричневой же пот?ртой
тюбетейке.
Он лежал на спине, заложив руки за голову, смотрел в потолок и шептал
-- молитвы, что ли, старый дурак?
-- Э! аксакал! -- погрозил ему пальцем Русанов.-- Перестань! Мешаешь!
Аксакал смолк. Опять Русанов л?г и накрылся полотенцем. Но уснуть вс?
равно не мог. Теперь он понял, что успокоиться ему мешает режущий свет двух
подпотолочных ламп -- не матовых и плохо закрытых абажурами. Даже через
полотенце ощущался этот свет. Павел Николаевич крякнул, опять на руках
приподнялся от подушки, ладя, чтоб не кольнула опухоль.
Прошка стоял у своей кровати близ выключателя и начинал раздеваться.
-- Молодой человек! Потушите-ка свет! -- распорядился Павел Николаевич.
-- Та ще... лекарства нэ принэсли...-- замялся Прошка, но приподнял
руку к выключателю.
-- Что значит -- "потушите"? -- зарычал сзади Русанова Оглоед.--
Укоротитесь, вы тут не один.
Павел Николаевич сел как следует, надел очки и, поберегая опухоль,
визжа сеткой, обернулся:
-- А вы п о в е ж л и в е й можете разговаривать?
Грубиян скорчил кривоватую рожу и ответил низким голосом:
-- Не оттягивайте, я не у вас в аппарате. Павел Николаевич метнул в
него сжигающим взглядом, но на Оглоеда это не подействовало ничуть.
-- Хорошо, а зачем нужен свет? -- вступил Русанов в мирные переговоры.
-- В заднем проходе ковырять,-- сгрубил Костоглотов. Павлу Николаевичу
стало трудно дышать, хотя, кажется, уж он обдышался в палате. Этого нахала
надо было в двадцать минут выписать из больницы и отправить на работу! Но в
руках не было никаких конкретных мер воздействия.
-- Так если почитать или что другое -- можно выйти в коридор,--
справедливо указал Павел Николаевич.-- Почему вы присваиваете себе право
решать за всех? Тут -- разные больные, и надо делать различия...
-- Сделают,-- оклычился тот.-- Вам некролог напишут, член с такого-то
года, а нас -- ногами впер?д.
Такого необузданного неподчинения, такого неконтролируемого своеволия
Павел Николаевич никогда не встречал, не помнил. {19}
И он даже терялся -- что можно противопоставить? Не жаловаться же этой
девч?нке. Приходилось пока самым достойным образом прекратить разговор.
Павел Николаевич снял очки, осторожно л?г и накрылся полотенцем.
Его разрывало от негодования и тоски, что он поддался и л?г в эту
клинику. Но не поздно будет завтра же и выписаться.
На часах его было начало девятого. Что ж, он решил теперь вс? терпеть.
Когда-нибудь же они успокоятся.
Но опять началась ходьба и тряска между кроватями -- это, конечно,
Ефрем вернулся. Старые половицы комнаты отзывались на его шаги и
передавались Русанову через койку и подушку. Но уж решил Павел Николаевич
замечания ему не делать, терпеть.
Сколько ещ? в нашем населении неискорен?нного хамства! И как его с этим
грузом вести в новое общество!
Бесконечно тянулся вечер! Начала приходить сестра -- один раз, второй,
третий, четв?ртый, одному несла микстуру, другому порошок, третьего и
четв?ртого колола. Азовкин вскрикивал при уколе, опять клянчил грелку, чтоб
рассасывалось. Ефрем продолжал топать туда-сюда, не находил покоя. Ахмаджан
разговаривал с Прошкой, и каждый со своей кровати. Как будто все только
сейчас и оживали по-настоящему, как будто ничто их не заботило и нечего было
лечить. Даже Д?мка не ложился спать, а приш?л и сел на койку Костоглотова, и
тут, над самым ухом Павла Николаевича, они бубнили.
-- Побольше стараюсь читать,-- говорил Д?мка,-- пока время есть. В
университет поступить охота.
-- Это хорошо. Только учти: образование ума не прибавляет. (Чему учит
реб?нка, Оглоед!)
-- Как не прибавляет?!
-- Так вот.
-- А что ж прибавляет?
-- Ж-жизнь.
Д?мка помолчал, ответил:
-- Я не согласен.
-- У нас в части комиссар такой был, Пашкин, он всегда говорил:
образование ума не прибавляет. И звание -- не прибавляет. Иному добавят
зв?здочку, он думает -- и ума добавилось. Нет.
-- Так что ж тогда -- учиться не надо? Я не согласен.
-- Почему не надо? Учись. Только для себя помни, что ум -- не в этом.
-- А в ч?м же ум?
-- В ч?м ум? Глазам своим верь, а ушам не верь. На какой же ты
факультет хочешь?
-- Да вот не решил. На исторический хочется, и на литературный хочется.
-- А на технический?
-- Не-а.
-- Странно. Это в наше время так было. А сейчас ребята все технику
любят. А ты -- нет? {20}
-- Меня... общественная жизнь очень разжигает.
-- Общественная?.. Ох, Д?мка, с техникой -- спокойней жить. Учись лучше
при?мники собирать.
-- А чего мне -- покойней!.. Сейчас вот если месяца два тут полежу --
надо за девятый класс подогнать, за второе полугодие.
-- А учебники?
-- Да два у меня есть. Стереометрия очень трудная.
-- Стереометрия?! А ну, тащи сюда! Слышно было, как пацан пош?л и
вернулся.
-- Так, так, так... Стереометрия Кисел?ва, старушка... Та же самая...
Прямая и плоскость, параллельные между собой... Если прямая параллельна
какой-нибудь прямой, расположенной в плоскости, то она параллельна и самой
плоскости... Ч?рт возьми, вот книжечка, Д?мка! Вот так бы все писали!
Толщины никакой, да? А сколько тут напихано!
-- Полтора года по ней учат.
-- И я по ней учился. Здорово знал!
-- А когда?
-- Сейчас тебе скажу. Тоже вот так девятый класс, со второго
полугодия... значит, в тридцать седьмом и в тридцать восьмом. Чудно в руках
держать. Я геометрию больше всего любил.
-- А потом?
-- Что потом?
-- После школы.
-- После школы я на замечательное отделение поступил -- геофизическое.
-- Это где?
-- Там же, в Ленинграде.
-- И что?
-- Первый курс кончил, а в сентябре тридцать девятого вышел указ брать
в армию с девятнадцати, и меня загребли.
-- А потом?
-- Потом действительную служил.
-- А потом?
-- А потом -- не знаешь, что было? Война?
-- Вы-офицер были?
-- Не, сержант.
-- А почему?
-- А потому что если все в генералы пойдут, некому будет войну
выигрывать... Если плоскость проходит через прямую, параллельную другой
плоскости, и пересекает эту плоскость, то линия пересечения... Слушай,
Д?мка! Давай я с тобой каждый день буду стереометрией заниматься? Ох,
двинем! Хочешь?
-- Хочу.
(Этого ещ? не хватало, над ухом.)
-- Буду уроки тебе задавать.
-- Задавай.
-- А то, правда, время пропадает. Прямо сейчас и начн?м. Разбер?м вот
эти три аксиомы. Аксиомы эти, учти, на вид простенькие, {21} но они потом в
каждой теореме скрытно будут содержаться, и ты должен видеть -- где. Вот
первая: если две точки прямой принадлежат плоскости, то и каждая точка этой
прямой принадлежит ей. В ч?м тут смысл? Вот пусть эта книжка будет
плоскость, а карандаш -- прямая, так? Теперь попробуй расположить...
Заладили и долго ещ? гудели об аксиомах и следствиях. Но Павел
Николаевич решил терпеть, демонстративно пов?рнутый к ним спиной. Наконец,
замолчали и разошлись. С двойным снотворным заснул и умолк Азовкин. Так тут
начал кашлять аксакал, к которому Павел Николаевич повернут был лицом. И
свет уже потушили, а он, проклятый, кашлял и кашлял, да так противно,
подолгу, со свистом, что, казалось, задохн?тся.
Повернулся Павел Николаевич спиной и к нему. Он снял полотенце с
головы, но настоящей темноты вс? равно не было: падал свет из коридора, там
слышался шум, хождение, гремели плевательницами и в?драми.
Не спалось. Давила опухоль. Такая счастливая, такая полезная жизнь была
на обрыве. Было очень жалко себя. Одного маленького толчка не хватало, чтоб
выступили слезы.
И толчок этот не упустил добавить Ефрем. Он и в темноте не унялся и
рассказывал Ахмаджану по соседству идиотскую сказку:
-- А зачем человеку жить сто лет? И не надо. Это дело было вот как.
Раздавал, ну, Аллах жизнь и всем зверям давал по пятьдесят лет, хватит. А
человек приш?л последний, и у Аллаха осталось только двадцать пять.
-- Четвертная, значит? -- спросил Ахмаджан.
-- Ну да. И стал обижаться человек: мало! Аллах говорит: хватит. А
человек: мало! Ну, тогда, мол, пойди сам спроси, может у кого лишнее,
отдаст. Пош?л человек, встречает лошадь. "Слушай,-- говорит,-- мне жизни
мало. Уступи от себя." -- "Ну, на, возьми двадцать пять." Пош?л дальше,
навстречу собака. "Слушай, собака, уступи жизни!" "Да возьми двадцать пять!"
Пош?л дальше. Обезьяна. Выпросил и у не? двадцать пять. Вернулся к Аллаху.
Тот и говорит: "Как хочешь, сам ты решил. Первые двадцать пять лет будешь
жить как человек. Вторые двадцать пять будешь работать как лошадь. Третьи
двадцать пять будешь гавкать как собака. И ещ? двадцать пять над тобой, как
над обезьяной, смеяться будут..."

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован