20 декабря 2000
2231

20. Воспоминание о Прекрасном

Нет, он давно запретил себе верить! Он не смел разрешить себе
обрадоваться!
Это в первые годы срока верит новичок каждому вызову из камеры с вещами
-- как вызову на свободу, каждому ш?поту об амнистии -- как архангельским
трубам. Но его вызывают из камеры, прочитывают какую-нибудь гадкую бумажку .
и заталкивают в другую камеру, этажом ниже, ещ? темней, в такой же
передышанный воздух. Но амнистия перекладывается -- от годовщины Победы до
годовщины Революции, от годовщины Революции до сессии Верховного Совета,
амнистия лопается пузыр?м или объявляется ворам, жуликам, дезертирам --
вместо тех, кто воевал и страдал.
И те клеточки сердца, которые созданы в нас природой для радости, став
ненужными,-- отмирают. И те кубики груди, в которых ютится вера, годами
пустеют -- и иссыхают.
Вдосыть уже было поверено, вдоволь пождали освобождения, вещички
складывали -- наконец хотел он только в свою Прекрасную Ссылку, в свой милый
Уш-Терек! Да, милый! -- удивительно, но именно таким представлялся его
ссыльный угол отсюда, из больницы, из крупного города, из этого сложно
заведенного мира, к которому Олег не ощущал умения пристроиться, да пожалуй
и желания тоже.
Уш-Терек значит "Три тополя". Он назван так по тр?м старинным тополям,
видным по степи за десять километров и дальше. Тополя стоят смежно. Они не
стройны по-тополиному, а кривоваты даже. Им, может быть, уж лет и по
четыреста. Достигнув высоты, они не погнали дальше, а раздались по сторонам
и сплели мощную тень над главным арыком. Говорят, и ещ? были старые деревья
в ауле, но в 31-м году, когда Буд?нный давил казахов, их вырубили. А больше
такие не принимаются. Сколько сажали пионеры -- обгладывают их козы на
первом взроете. Лишь американские кл?ны взялись на главной улице перед
райкомом.
То ли место любить на земле, где ты выполз кричащим младенцем, ничего
ещ? не осмысливая, даже показаний своих глаз и {184} ушей? Или то, где
первый раз тебе сказали: ничего, идите без конвоя! сами идите!
Своими ногами! "Возьми постель твою и ходи!"
Первая ночь на полусвободе! Пока ещ? присматривалась к ним комендатура,
в пос?лок не выпустили, а разрешили вольно спать под сенным навесом во дворе
МВД. Под навесом неподвижные лошади всю ночь тихо хрупали сено -- и нельзя
было выдумать звука слаще!
Но Олег полночи заснуть не мог. Тв?рдая земля двора была вся белая от
луны -- и он пош?л ходить, как шальной, наискось по двору. Никаких вышек не
было, никто на него не смотрел -- и, счастливо спотыкаясь на неровностях
двора, он ходил, запрокинув голову, лицом в белое небо -- и куда-то вс? ш?л,
как будто боясь не успеть -- как будто не в скудный глухой аул должен был
выйти завтра, а в просторный триумфальный мир. В т?плом воздухе ранней южной
весны было совсем не тихо: как над большой разбросанной станцией всю ночь
перекликаются паровозы, так со всех концов пос?лка всю ночь до утра из своих
загонов и дворов трубно, жадно и торжествующе ревели ишаки и верблюды -- о
своей брачной страсти, об уверенности в продолжении жизни. И этот брачный
р?в сливался с тем, что ревело в груди у Олега самого.
Так разве есть место милей, чем где пров?л ты такую ночь?
И вот в ту ночь он опять надеялся и верил, хоть столько раз урекался.
После лагеря нельзя было назвать ссыльный мир жестоким, хотя и здесь на
поливе дрались кетменями за воду и рубали по ногам. Ссыльный мир был намного
просторней, легче, разнообразней. Но жестковатость была и в н?м, и не так-то
легко пробивался корешок в землю, и не так-то легко было напитать стебель.
Ещ? надо было извернуться, чтоб комендант не заслал в пустыню глубже
километров на полтораста. Ещ? надо было найти глино-соломенную крышу над
головой и что-то платить хозяйке, а платить не из чего. Надо было покупать
ежедневный хлеб и что-то же в столовой. Надо было работу найти, а,
намахавшись киркою за семь лет, не хотелось вс?-таки брать кетмень и идти в
поливальщики. И хотя были в пос?лке вдовые женщины уже с мазанками, с
огородами и даже с коровами, вполне готовые взять в мужья одинокого
ссыльного -- продавать себя в мужья мнилось тоже рано: ведь жизнь как будто
не кончалась, а начиналась.
Раньше, в лагере, прикидывая, скольких мужчин не доста?т на воле,
уверены были арестанты, что только конвоир от тебя отстанет -- и первая
женщина уже твоя. Так казалось, что ходят они одинокие, рыдая по мужчинам, и
ни о ч?м не думают о другом. Но в пос?лке было великое множество детей, и
женщины держались как бы наполненные своей жизнью, и ни одинокие, ни девушки
ни за что не хотели так, а обязательно замуж, по честному, и строить домок
на виду пос?лка. Уштерекские нравы уходили в прошлое столетие.
И вот конвоиры давно отстали от Олега, а жил он вс? так же {185} без
женщины, как и годы за колючей проволокой, хотя были в пос?лке писаные
вороные гречанки и трудолюбивые светленькие немочки.
В накладной, по которой прислали их в ссылку, написано было
н а в е ч н о, и Олег разумом вполне поддался, что будет навечно,
ничего другого нельзя было вообразить. А вот жениться здесь -- что-то в
груди не пускало. То свалили Берию с жестяным грохотом пустого истукана -- и
все ждали крутых изменений, а изменения приползали медленные, малые. То Олег
наш?л свою прежнюю подругу -- в красноярской ссылке, и обменялся письмами с
ней. То затеял переписку со старой ленинградской знакомой -- и сколько-то
месяцев носил это в груди, надеясь, что она приедет сюда. (Но кто бросит
ленинградскую квартиру и приедет к нему в дыру?) А тут выросла опухоль, и
вс? розняла своей постоянной необоримой болью, и женщины уже не стали ничем
привлекательнее просто добрых людей.
Как охватил Олег, было в ссылке не только угнетающее начало, известное
всем хоть из литературы (не та местность, которую любишь; не те люди,
которых бы хотелось), но и начало освобождающее, мало известное:
освобождающее от сомнений, от ответственности перед собой. Несчастны были не
те, кто посылался в ссылку, а кто получал паспорт с грязной 39-й паспортной
стать?й и должен был, упрекая себя за каждую оплошность, куда-то ехать,
где-то жить, искать работу и отовсюду изгоняться. Но полноправно приезжал
арестант в ссылку: не он придумал сюда ехать, и никто не мог его отсюда
изгнать! За него подумало начальство, и он уже не боялся упустить где-то
лучшее место, не суетился, изыскивая лучшую комбинацию. Он знал, что ид?т
единственным пут?м, и это наполняло его бодростью.
И сейчас, начав выздоравливать, и стоя опять перед
неразбираемо-запутанной жизнью, Олег ощущал приятность, что есть такое
блаженное местечко Уш-Терек, где за него подумано, где вс? очень ясно, где
его считают как бы вполне гражданином, и куда он верн?тся скоро как домой.
Уже какие-то нити родства тянули его туда и хотелось говорить: у н а с.
Три четверти того года, который Олег пробыл до сих пор в Уш-Тереке, он
болел -- и мало присмотрелся к подробностям природы и жизни, и мало
насладился ими. Больному человеку степь казалась слишком пыльной, солнце
слишком горячим, огороды слишком выжженными, замес саманов слишком тяж?лым.
Но сейчас, когда жизнь, как те кричащие весенние ишаки, снова затрубила
в н?м, Олег расхаживал по аллеям медгородка, изобилующего деревьями, людьми,
красками и каменными домами,-- и с умилением восстанавливал каждую скупую
умеренную ч?рточку уш-терекского мира. И тот скупой мир был ему дороже --
потому что он был свой, до гроба свой, н а в е к и свой, а этот --
временный, прокатный.
И вспоминал он степной жусан -- с горьким запахом, а таким родным! И
опять вспоминал жантак с колкими колючками. И {186} ещ? колче того джингиль,
идущий на изгороди -- а в мае цвет?т он фиолетовыми цветами, благоухающими
совсем, как сирень. И одурманивающее это дерево джиду -- с запахом цветов до
того избыточно-пряным, как у женщины, перешедшей меру желания и надушенной
без удержу.
Как это удивительно, что русский, какими-то лентами душевными
припеленатый к русским перелескам и польцам, к тихой замкнутости
среднерусской природы, а сюда присланный помимо воли и навсегда,-- вот он
уже привязался к этой бедной открытости, то слишком жаркой, то слишком
продуваемой, где тихий пасмурный день ощущается как отдых, а дождь -- как
праздник, и вполне уже, кажется, смирился, что будет жить здесь до смерти. И
по таким ребятам, как Сарымбетов, Телегенов, Маукеев, братья Скоковы, он,
ещ? и языка их не зная, кажется, и к народу этому привязался; он под нал?том
случайных чувств, когда смешивается ложное с важным, под наивной
преданностью древним родам, понял его как в корне простодушный народ и
всегда отвечающий на искренность искренностью, на расположение
расположением.
Олегу -- тридцать четыре года. Все институты обрывают при?м в тридцать
пять. Образования ему уже никогда не получить. Ну, не вышло -- так не вышло.
Только недавно от изготовщика саманов он сумел подняться до помощника
землеустроителя (не самого землеустроителя, как соврал Зое, а только
помощника, на триста пятьдесят рублей). Его начальник, районный
землеустроитель, плохо знает цену деления на рейке, поэтому работать бы
Олегу всласть, но и ему работы почти нет: при розданных колхозам актах на
вечное (тоже вечное) пользование земл?й, ему лишь иногда доста?тся отрезать
что-нибудь от колхозов в пользу расширяющихся пос?лков. Куда ему до мираба
-- до властителя поливов мираба, спиной своей чувствующего малейший наклон
почвы! Ну, вероятно, с годами Олег сумеет устроиться лучше. Но даже и сейчас
-- почему с такой теплотой вспоминает он об Уш-Тереке, и жд?т конца лечения,
чтоб только вернуться туда, дотянуться туда хоть вполздорова?
Не естественно ли было бы озлобиться на место своей ссылки, ненавидеть
и проклинать его? Нет, даже то, что взывает к батогу сатиры,-- и то видится
Олегу лишь анекдотом, достойным улыбки. И новый директор школы Абен
Берденов, который сорвал со стены "Грачей" Саврасова и закинул их за шкаф
(там церковь он увидел и сч?л это религиозной пропагандой). И заврайздравом,
бойкая русачка, которая с трибуны читает доклад районной интеллигенции, а
из-под полы загоняет местным дамам по двойной цене новый крепдешин, пока не
появится такой и в Раймаге. И машина скорой помощи, носящаяся в клубах пыли,
но частенько совсем не с больными, а по нуждам райкома как легковая, а то
развозя по квартирам начальства муку и сливочное масло. И "оптовая" торговля
маленького розничного Орембаева: в его продуктовом магазинчике никогда
ничего нет, на крыше -- гора пустых ящиков от проданного товара, он
премирован за перевыполнение плана и {187} постоянно дремлет у двери
магазина. Ему лень взвешивать, тень пересыпать, заворачивать. Снабдивши всех
сильных людей, он дальше намечает по его мнению достойных, и тихо
предлагает: "Бери ящик макарон -- только целый", "бери мешок сахара --
только целый". Мешок или ящик отправляются прямо со склада на квартиру, а
записываются Орембаеву в розничный оборот. Наконец, и третий секретарь
райкома, который возжелал сдать экстерном за среднюю школу, но не зная ни
одной из математик, прокрался ночью к ссыльному учителю и подн?с ему шкурку
каракуля.
Это вс? воспринимается с улыбкой потому, что это вс? -- после волчьего
лагеря. Конечно, что не покажется после лагеря -- шуткой? что не покажется
отдыхом?
Ведь это же наслаждение -- надеть в сумерках белую рубашку
(единственную, уже с продранным воротником, а уж какие брюки и ботинки -- не
спрашивай) и пойти по главной улице пос?лка. Около клуба под камыш?вой
кровлей увидеть афишу: "новый трофейно-художественный фильм..." и юродивого
Васю, всех зазывающего в кино. Постараться купить самый деш?вый билет за два
рубля -- в первый ряд, вместе с мальчишками. А раз в месяц кутнуть -- за два
с полтиной выпить в чайной, между шоф?ров-чеченов, кружку пива.
Это восприятие ссыльной жизни со смехом, с постоянной радостью у Олега
сложилось больше всего от супругов Кадминых -- гинеколога Николая Ивановича
и жены его Елены Александровны. Что б ни случилось с Кадмиными в ссылке, они
всегда повторяют:
-- Как хорошо! Насколько это лучше, чем было! Как нам повезло, что мы
попали в это прелестное место!
Досталась им буханка светлого хлеба -- радость! Сегодня фильм хороший в
клубе -- радость! Двухтомник Паустовского в книжный магазин привезли --
радость! Приехал техник и зубы вставил -- радость! Прислали ещ? одного
гинеколога, тоже ссыльную,-- очень хорошо! Пусть ей гинекология, пусть ей
незаконные аборты, Николай Иваныч общую терапию повед?т, меньше денег, зато
спокойно. Оранжево-розово-ало-багряно-багровый степной закат -- наслаждение!
Стройненький седенький Николай Иванович бер?т под руку круглую, тяжелеющую
не без болезни Елену Александровну, и они чинным шагом выходят за крайние
дома смотреть закат.
Но жизнь как сплошная гирлянда цветущих радостей начинается у них с
того дня, когда они покупают собственную землянку-развалюшку с огородом --
последнее прибежище в их жизни, как они понимают, последний кров, где им
вековать и умирать. (У них есть решение -- умереть вместе: один умр?т,
другой сопроводит, ибо зачем и для кого ему оставаться?) Мебели у них --
никакой, и заказывается старику Хомратовичу, тоже ссыльному, выложить им в
углу параллелепипед из саманов. Это получилась супружеская кровать -- какая
широкая! какая удобная! Вот радость-то! Шь?тся широкий матрасный мешок и
набивается соломой. Следующий {188} заказ Хомратовичу -- стол, и притом
круглый. Недоумевает Хомратович: седьмой десяток на свете жив?т, никогда
круглого стола не видел. Зачем круглый? "Нет уж, пожалуйста! -- чертит
Николай Иванович своими белыми ловкими гинекологическими руками.-- Уж
обязательно круглый!" Следующая забота -- достать керосиновую лампу не
жестяную, а стеклянную, на высокой ножке, и не семилинейную, а обязательно
десятилинейную -- и чтоб ещ? ст?кла к ней были. В Уш-Тереке такой нет, это
доста?тся постепенно, привозится добрыми людьми издалека,-- но вот на
круглый стол ставится такая лампа, да ещ? под самодельным абажуром -- и
здесь, в Уш-Тереке, в 1954 году, когда в столицах гоняются за торшерами и
уже изобретена водородная бомба -- эта лампа на круглом самодельном столе
превращает глинобитную землянку в роскошную гостиную предпрошлого века. Что
за торжество! Они втро?м садятся вокруг, и Елена Александровна говорит с
чувством:
-- Ах, Олег, как хорошо мы сейчас жив?м! Вы знаете, если не считать
детства -- это самый счастливый период всей моей жизни!
Потому что ведь -- она права! -- совсем не уровень благополучия делает
счастье людей, а -- отношения сердец и наша точка зрения на нашу жизнь. И то
и другое -- всегда в нашей власти, а значит, человек всегда счастлив, если
он хочет этого, и никто не может ему помешать.
До войны они жили под Москвой со свекровью, и та была настолько
непримирима и пристальна к мелочам, а сын к матери настолько почтителен, что
Елена Александровна -- уже женщина средних лет, самостоятельной судьбы и не
первый раз замужем, чувствовала себя постоянно задавленной. Эти годы она
называет теперь своим "средневековьем". Нужно было случиться большому
несчастью, чтобы свежий воздух хлынул в их семью.
И несчастье обрушилось -- сама же свекровь и потянула ниточку: в первый
год войны приш?л человек без документов и попросил укрытия. Совмещая
крутость к семейным с общими христианскими убеждениями, свекровь приютила
дезертира -- и даже без совета с молодыми. Две ночи переночевал дезертир,
уш?л, где-то был пойман и на допросе указал дом, который его принял. Сама
свекровь была уже под восемьдесят, е? не тронули, но сочтено было полезным
арестовать пятидесятилетнего сына и сорокалетнюю невестку. На следствии
выясняли, не родственник ли им дезертир, и если б оказался родственник, это
сильно смягчило бы следствие: это было бы простым шкурничеством, вполне
понятным и даже извинимым. Но был дезертир им -- никто, прохожий, и получили
Кадмины по десятке не как пособники дезертира, но как враги отечества,
сознательно подрывающие мощь Красной армии. Кончилась война -- и тот
дезертир был отпущен по великой сталинской амнистии 1945 года (историки
будут голову ломать-не поймут, почему именно дезертиров простили прежде всех
-- и без ограничений). Он и забыл, что в каком-то доме ночевал, что кого-то
потянул за собой. А Кадминых та амнистия нисколько не коснулась: {189} ведь
они были не дезертиры, они были враги. Они и по десятке отбыли -- их не
отпустили домой: ведь они не в одиночку действовали, а группой, организацией
-- муж да жена! -- и полагалось им в вечную ссылку. Предвидя такой исход,
Кадмины заранее подали прошения, чтобы хоть в ссылку-то их послали в одно
место. И как будто никто прямо не возражал, и как будто просьба была
довольно законная -- а вс?-таки мужа послали на юг Казахстана, а жену -- в
Красноярский край. Может, их хотели разлучить как членов одной
организации?.. Нет, это не в кару им сделали, не на зло, а просто в аппарате
министерства внутренних дел не было же такого человека, чья обязанность была
бы соединять мужей и ж?н -- вот и не соединили. Жена, под пятьдесят лет, но
с опухающими руками и ногами, попала в тайгу, где ничего не было кроме
лесоповала, уже так знакомого по лагерю. (Но и сейчас вспоминает енисейскую
тайгу -- какие пейзажи!) Год ещ? писали они жалобы -- в Москву, в Москву, в
Москву -- и тогда только приш?л спецконвой -- и пов?з Елену Александровну
сюда, в Уш-Терек.
И ещ? бы было им теперь не радоваться жизни! не полюбить Уш-Терек! и
свою глинобитную хибарку! Какого ещ? им было желать другого доброденствия?
Вечно -- так вечно, пусть будет так! За вечность можно вполне изучить
климат Уш-Терека! Николай Иванович вывешивает три термометра, ставит банку
для осадков, а за силой ветра заходит к Инне Штр?м -- десятикласснице,
ведущей государственный метеопункт. Ещ? что там будет на метеопункте, а уж у
Николая Иваныча заведен метеожурнал с завидной статистической строгостью.
Ещ? реб?нком он воспринял от отца, инженера путей сообщения, жажду
постоянной деятельности и любовь к точности и порядку. Да уж педант ли был
Короленко, но и тот говорил (а Николай Иваныч цитирует), что "порядок в
делах соблюдает наш душевный покой". И ещ? любимая поговорка доктора
Кадмина: "Вещи знают свои места". Вещи сами знают, а мы только не должны им
мешать.
Для зимних вечеров есть у Николая Ивановича любимое досужное занятие:
перепл?тное ремесло. Ему нравится претворять лохматые, разлезлые, гибнущие
книги в затянутый радостный вид. Даже и в Уш-Тереке сделали ему перепл?тный
пресс и преострый обрезной ножичек.
Едва только куплена землянка -- и месяц за месяцем Кадмины на вс?м
экономят, донашивают вс? старенькое, а деньги копят на батарейный
радиопри?мник. Ещ? надо договориться в культмаге с продавцом-курдом, чтоб он
задержал им батареи, когда будут, батареи отдельно приходят и не всегда. Ещ?
надо переступить немой ужас всех ссыльных перед радиопри?мником: что
подумает оперуполномоченный? не для Би-Би-Си ли вся затея? Но ужас
переступлен, батареи доставлены, при?мник включ?н -- и музыка, райская для
арестантского уха и чистая при батарейном питании -- Пуччини, Сибелиус,
Бортнянский -- каждый день по выбору {190} из программы включается в
кадминской халупке. И вот -- наполнен и переполнен их мир, уже не всасывать
ему извне, но выдавать избыточное.
А с весны -- вечера для радио короче, да зато заботит огород. Десять
соток своего огорода разбивает Николай Иванович с такой замысловатостью и
энергией, что куда там старый князь Болконский со всеми Лысыми Горами и
особым архитектором. По больнице Николай Иванович в шестьдесят лет ещ? очень
жив, исполняет полторы ставки и в любую ночь бежит принимать роды. По
пос?лку он не ходит, а носится, не стесняясь седой бороды, и только
развевает полами парусинового пиджачка, сшитого Еленой Александровной. А вот
к лопате у него уже сил мало -- полчаса утром, и начинает задыхаться. Но
пусть отстают руки и сердце, а планы стройны до идеала. Он водит Олега по
голому своему огороду, счастливо отмеченному двумя деревцами по задней меже,
и хвалится:
-- Вот тут, Олег, сквозь весь участок пройд?т прешпект. По левую
сторону, вы когда-нибудь увидите, три урюка, они уже посажены. По правую
руку будет разбит виноградник, он несомненно примется. В конце же прешпект
упр?тся в беседку -- в самую настоящую беседку, которой ещ? не видел
Уш-Терек! Основы беседки уже заложены -- вот этот полукруглый диван из
саманов -- (вс? тот же Хомратович: "зачем полукруглый?") -- и вот эти прутья
-- по ним поднимется хмель. Рядом будут благоухать табаки. Дн?м мы будем
здесь прятаться от зноя, а вечерами -- пить чай из самовара, милости прошу!
-- (Впрочем, и самовара ещ? нет.)
Что там в будущем вырастет у них -- неизвестно, а чего уже сегодня нет
-- картошки, капусты, огурцов, помидоров и тыкв, того, что есть у соседей.
"Но ведь это же купить можно!" -- возражают Кадмины. Поселенцы Уш-Терека --
народ хозяйственный, держат коров, свиней, овец, кур. Не вовсе чужды
животноводству и Кадмины, но беспрактичное у них направление фермы: одни
только собаки да кошки. Кадмины так понимают, что и молоко, и мясо можно
принести с базара -- но где купишь собачью преданность? Разве за деньги
будут так прыгать на тебя лопоухий черно-бурый Жук, огромный, как медведь, и
острый пронырливый маленький Тобик, весь белый, но с подвижными ч?рными
ушками?
Любовь к животным мы теперь не ставим в людях ни в грош, а над
привязанностью к кошкам даже непременно сме?мся. Но разлюбив сперва животных
-- не неизбежно ли мы потом разлюбливаем и людей?
Кадмины любят в каждом сво?м звере не шкурку, а личность. И та общая
душевность, которую излучают супруги, безо всякой дрессировки почти
мгновенно усваивается и их животными. Животные очень ценят, когда Кадмины с
ними разговаривают, и подолгу могут слушать. Животные дорожат обществом
своих хозяев и горды их повсюду сопровождать. Если Тобик лежит в комнате (а
доступ в комнаты собакам не ограничен) и видит, что Елена Александровна
надевает пальто и бер?т сумку,-- он не {191} только сразу понимает, что
сейчас будет прогулка в пос?лок -- но срывается с места, бежит за Жуком в
сад и тотчас возвращается с ним. На определ?нном собачьем языке он там ему
передал о прогулке -- и Жук прибежал возбужд?нный, готовый идти.
Жук хорошо знает протяж?нность времени. Проводив Кадминых до кино, он
не лежит у клуба, уходит, но к концу сеанса всегда возвращается. Один раз
картина оказалась совсем короткой -- и он опоздал. Сколько было горя сперва,
и сколько потом прыжков!
Куда псы никогда не сопровождают Николая Ивановича -- это на работу,
понимая, что было бы нетактично. Если в предвечернее время доктор выходит за
ворота своим л?гким молодым шагом, то по каким-то душевным волнам собаки
безошибочно знают -- пош?л ли он проведать роженицу (и тогда не идут) или
купаться -- и тогда идут. Купаться далеко -- в реке Чу, за пять километров.
Ни местные, ни ссыльные, ни молодые, ни средолетние не ходят туда ежедневно
-- далеко. Ходят только мальчишки да доктор Кадмин с собаками. Собственно,
это единственная из прогулок, не доставляющая собакам прямого удовольствия:
дорожка по степи ж?сткая и с колючками, у Жука больные изрезанные лапы, а
Тобик, однажды искупанный, очень боится снова попасть в воду. Но чувство
долга -- выше всего, и они проделывают с доктором весь путь. Только за
триста безопасных метров от реки Тобик начинает отставать, чтоб его не
схватили, извиняется ушами, извиняется хвостом и ложится. Жук ид?т до самого
обрыва, здесь клад?т сво? большое тело и, как монумент, наблюдает купание
сверху.
Долг провожать Тобик распространяет и на Олега, который часто бывает у
Кадминых. (Так, наконец, часто, что это тревожит оперуполномоченного, и он
порознь допрашивает: "а почему вы так близки? а что у вас общего? а о ч?м вы
разговариваете?") Жук может и не провожать Олега, но Тобик обязан и даже в
любую погоду. Когда на улице дождь и грязно, лапам будет холодно и мокро,
очень Тобику не хочется, он потянется на передних лапах и потянется на
задних -- а вс?-таки пойд?т! Впрочем, Тобик же -- и почтальон между
Кадмиными и Олегом. Нужно ли сообщить Олегу, что сегодня интересный фильм,
или очень хорошая будет музыкальная передача, или что-то важное появилось в
продуктовом, в универмаге -- на Тобика надевается матерчатый ошейник с
запиской, пальцем ему показывают направление и твердо говорят: "К Олегу!" И
в любую погоду он послушно семенит к Олегу на своих тонких ногах, а придя и
не застав дома, дожидается у двери. Самое удивительное, что никто его этому
не учил, не дрессировал, а он с первого раза вс? понял и стал так делать.
(Правда, подкрепляя его идейную тв?рдость, Олег всякий раз выда?т ему за
почтовый рейс и материальное поощрение.)
Жук -- ростом и статью с немецкую овчарку, но нет в н?м овчарской
настороженности и злобности, его затопляет добродушие крупного сильного
существа. Ему уж лет немало, он знал многих хозяев, а Кадминых выбрал сам.
Перед тем он принадлежал {192} духанщику (заведующему чайной). Тот держал
Жука на цепи при ящиках с пустой посудой, иногда для забавы отвязывал и
натравливал на соседских псов. Жук дрался отважно и наводил на здешних
ж?лтых вялых псов ужас. Но в одно из таких отвязываний он побывал на
собачьей свадьбе близ дома Кадминых, что-то почувствовал душевное в их дворе
-- и стал сюда бегать, хоть тут его не кормили. Духанщик уезжал и подарил
Жука своей ссыльной подруге Эмилии. Та сытно кормила Жука -- а он вс? равно
срывался и уходил к Кадминым. Эмилия обижалась на Кадминых, уводила Жука к
себе, опять сажала на цепь -- а он вс? равно срывался и уходил. Тогда она
привязала его цепью к автомобильному колесу. Вдруг Жук увидел со двора, что
по улице ид?т Елена Александровна, даже нарочно отвернувшись. Он рванулся --
и как ломовая лошадь, хрипя, протащил автомобильное колесо метров сто на
своей шее, пока не свалился. После этого Эмилия отступилась от Жука. И у
новых хозяев Жук быстро перенял доброту как главную норму поведения. Все
уличные собаки совсем перестали его бояться, и с прохожими Жук стал
приветлив, хотя не искателен.
Однако, любители стрелять в живое были и в Уш-Тереке. Не промышляя
лучшей дичи, они ходили по улицам и, пьяные, убивали собак. Дважды стреляли
уже в Жука. Теперь он боялся всякого наведенного отверстия- и фотообъектива
тоже, не давался фотографировать.
Были у Кадминых ещ? и коты -- избалованные и капризные, и любящие
искусство -- но Олег, гуляя сейчас по аллеям мед-городка, представил себе
именно Жука, огромную добрую голову Жука, да не просто на улице -- а в
заслон своего окна: внезапно в окне Олега появляется голова Жука -- это он
встал на задние и заглядывает как человек. Это значит -- рядом прыгает Тобик
и уже на подходе Николай Иванович.
И с умилением Олег почувствовал, что он вполне доволен своей долей, что
он вполне смир?н со ссылкой, и только здоровья одного он просит у неба, и не
просит больших чудес.
Вот так и жить, как Кадмины живут -- радоваться тому, что есть! Тот и
мудрец, кто доволен немногим.
Кто -- оптимист? Кто говорит: вообще в стране вс? плохо, везде -- хуже,
у нас ещ? хорошо, нам повезло. И счастлив тем, что есть, и не терзается. Кто
-- пессимист? Кто говорит: вообще в нашей стране вс? замечательно, везде --
лучше, только у нас случайно плохо.
Сейчас -- только бы лечение как-нибудь перетерпеть! Как-нибудь
выскочить из этих клещей -- рентгенотерапии, гормонотерапии -- не до конца
уродом. Как-нибудь сохранить либидо и там что ещ? полагается! -- потому что
без этого, без этого...
И -- ехать в Уш-Терек. И больше впрохолость не жить! Жениться!
Зоя вряд ли поедет. А если б и поехала -- то через полтора года. Ждать
опять, ждать опять, всю жизнь ждать! {193}
Жениться можно на Ксане. Что за хозяйка! -- тарелки простые перетирает,
полотенце через плечо перебросит -- царица! -- глаз не оторвать. С ней
прочно можно жить -- и дом будет на славу, и дети будут виться.
А можно -- на Инне Штр?м. Немного страшно, что ей только восемнадцать
лет. Но ведь это и тянет! Ещ? у не? улыбка какая-то рассеянно-дерзкая,
задумчиво-вызывающая. Но ведь это и тянет...
Так не верить же никаким всплескам, никаким бетховенским ударам! Это
вс? -- радужные пузыри. Сердце сжать -- и не верить! Ничего не ждать от
будущего -- лучшего!
То, что есть -- будь рад тому!
Вечно -- так вечно.

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован