20 декабря 2000
2278

27. Что кому интересно

Был обычный будний день и обход обычный: Вера Корнильевна шла к своим
лучевым одна, и в верхнем вестибюле к ней присоединилась сестра. {253}
Сестра же была -- Зоя.
Они постояли немного около Сибгатова, но так как здесь всякий новый шаг
решался самою Людмилой Афанасьевной, то долго не задержались и вошли в
палату.
Они, оказывается, были в точности одинакового роста: на одном и том же
уровне и губы, и глаза, и шапочки. Но так как Зоя была гораздо плотней, то
казалась и крупнее. Можно было представить, что через два года, когда она
будет сама врачом, она будет выглядеть осанистее Веры Корнильевны.
Они пошли по другому ряду, и вс? время Олег видел только их спины, да
чернорусый узелок волос из-под шапочки Веры Корнильевны, да золотые колечки
из-под шапочки Зои.
Но и на эти колечки он уже два ночных е? дежурства не выходил. Никогда
она не сказала, но зинуло вдруг ему, что вся неуступчивость е?, такая
досадно-промедлительная, так обижавшая его -- совсем не кокетство, а страх:
переступить черту от невечного -- к вечному. Он ведь -- вечный. С вечным --
какая игра?
А уж на этой черте Олег трезвел во мгновение: уж какие мы есть.
Весь тот ряд был сегодня лучевой, и они медленно продвигались, Вера
Корнильевна садилась около каждого, смотрела, разговаривала.
Ахмаджану, осмотрев его кожу и все цифры в истории болезни и на
последнем анализе крови, Вера Корнильевна сказала:
-- Ну, скоро кончим рентген! Домой поедешь! Ахмаджан сиял зубами.
-- Ты где жив?шь?
-- Карабаир.
-- Ну, вот и поедешь.
-- Выздоровел? -- сиял Ахмаджан.
-- Выздоровел.
-- Совсем?
-- Пока совсем.
-- Значит, не приеду больше?
-- Через полгода приедешь.
-- Зачем, если совсем?
-- Покажешься.
Так и прошла она весь ряд, ни разу не повернувшись в сторону Олега, вс?
время спиной. И всего разок в его угол глянула Зоя.
Она посмотрела с особенной л?гкостью, ею усвоенной с какого-то времени.
И на обходах она всегда находила такой момент, когда он один видел е? глаза
-- и тогда посылала ему, как сигналы Морзе, коротенькие вспышки вес?лости в
глазах, вспышки-тире и вспышки-точки.
Но именно по этой возросшей л?гкости Олег однажды и догадался: что это
-- не колесо дальше прокатывалось, а потому так легко, что уж чересчур
трудно, по добровольности -- переступ невозможный.
Да ведь правда, если это вольное племя не может бросить квартиру {254}
в Ленинграде -- то ведь и здесь? Конечно, счастье -- с кем, а не где, но вс?
же в большом городе...
Близ Вадима Вера Корнильевна задержалась надолго. Она смотрела его ногу
и щупала пах, оба паха, и потом живот, и подвздошье, вс? время спрашивая,
что он чувствует, и ещ? новый для Вадима задавала вопрос: что он чувствует
после еды, после разной еды.
Вадим был сосредоточен, она тихо спрашивала, он тихо отвечал. Когда
начались неожиданные для него прощупывания в правом подвздошьи и вопросы о
еде, он спросил:
-- Вы -- печень смотрите?
Он вспомнил, что мама перед отъездом как бы невзначай там же прощупала
его.
-- Вс? ему надо знать,-- покрутила головой Вера Корнильевна.-- Такие
грамотные больные стали -- хоть белый халат вам отдавай.
С белой подушки, смоляноволосый, изжелта-смуглый, с прямо лежащею
головой, Вадим смотрел на врача со строгим проницанием, как иконный отрок.
-- Я ведь понимаю,-- сказал он тихо.-- Я ведь читал, в ч?м дело.
Так это без напора было сказано, без претензии, чтоб Гангарт с ним
соглашалась или тотчас же бы ему вс? объясняла, что она смутилась и слов не
нашла, сидя на его кровати перед ним как виноватая. Он хорош был собой, и
молод, и наверно очень способен -- и напоминал ей одного молодого человека в
близко знакомой им семье, который долго умирал, с ясным сознанием, и никакие
врачи не умели ему помочь, и именно из-за него Вера, ещ? тогда
восьмиклассница, передумала быть инженером и решила -- врачом.
Но вот и она не могла помочь.
В баночке на окне у Вадима стоял черно-бурый настой чаги, на который с
завистью приходили посмотреть другие больные.
-- Пь?те?
-- Пью.
Сама Гангарт не верила в чагу -- просто никогда о ней раньше не
слышали, не говорили, но во всяком случае она была безвредна, это не
иссык-кульский корень. А если больной верил -- то тем самым и полезна.
-- Как с радиоактивным золотом? -- спросила она.
-- Вс?-таки обещают. Может быть, на днях дадут,-- также собранно и
сумрачно говорил он.-- Но ведь это, оказывается, не на руки, это ещ? будут
пересылать служебным порядком. Скажите,-- он требовательно смотрел в глаза
Гангарт,-- через... две недели если привезут -- метастазы уже будут в
печени, да?
-- Да нет, что вы! Конечно нет! -- очень уверенно и оживл?нно солгала
Гангарт и, кажется, убедила его.-- Если уж хотите знать, то это измеряется
месяцами.
(Но зачем тогда она щупала подвздошье? Зачем спрашивала, как переносит
еду?..)
Склонялся Вадим поверить ей.
Если поверить -- легче... {255}
За то время, что Гангарт сидела на койке Вадима, Зоя от нечего делать,
по соседству, повернула голову и посмотрела избоку книжку Олега на окне,
потом на него самого и глазами что-то спросила. Но -- непонятно что. Е?
спрашивающие глаза с поднятыми бровками выглядели очень мило, но Олег
смотрел без выражения, без ответа. Зачем теперь была вослед игра глазами,
напо?нный рентгеном, он не понимал. Для чего-чего, но для такой игры он
считал себя староватым.
Он приготовился к подробному осмотру, как это шло сегодня, снял
пижамную курточку и готов был стащить нижнюю сорочку.
Но Вера Корнильевна, кончив с Зацырко, вытирая руки и повернувшись
лицом сюда, не только не улыбнулась Костоглотову, не только не пригласила
его к подробному рассказу, не присела к нему на койку, но и взглянула на
него лишь очень мельком, лишь столько, сколько надо было, чтоб отметить, что
теперь речь пойд?т о н?м. Однако и за этот короткий перевод глаз Костоглотов
мог увидеть, как они отчуждены. Та особенная светлость и радость, которую
они излучали в день перелива ему крови, и даже прежняя ласковая
расположенность, и ещ? прежнее внимательное сочувствие -- вс? разом ушло из
них. Глаза опустели.
-- Костоглотов,-- отметила Гангарт, смотря скорее на Русанова.--
Лечение -- то же. Вот странно,-- и она посмотрела на Зою,-- слабо выражена
реакция на гормонотерапию.
Зоя пожала плечами:
-- Может быть, частная особенность организма? Она так, очевидно,
поняла, что с ней, студенткой предпоследнего курса, доктор Гангарт
консультируется как с коллегой.
Но прослушав Зоину идею мимо, Гангарт спросила е?, явно не
консультируясь:
-- Насколько аккуратно делаются ему уколы? Быстрая на понимание, Зоя
чуть откинула голову, чуть расширила глаза и -- ж?лто-карими, выкаченными,
честно-удивл?нными -- открыто в упор смотрела на врача:
-- А какое может быть сомнение?.. Все процедуры, какие полагаются...
всегда! -- Ещ? бы немножко, и она была бы просто оскорблена.-- Во всяком
случае в мои дежурства...
О других дежурствах е? и не могли спрашивать, это понятно. А вот это
"во всяком случае" она произнесла одним свистом, и именно слившиеся
торопливые звуки убедили почему-то Гангарт, что Зоя лж?т. Да кто-то же
должен был пропускать уколы, если они не действовали во всю полноту! Это не
могла быть Мария. Не могла быть Олимпиада Владиславовна. А на ночных
дежурствах Зои, как известно...
Но по смелому, готовому к отпору взгляду Зои Вера Корнильевна видела,
что доказать ей этого будет нельзя, что Зоя уже решила: этого ей не докажут!
И вся сила отпора и вся решимость Зои отрекаться были таковы, что Вера
Корнильевна не выдержала и опустила глаза.
Она всегда опускала их, если думала о человеке неприятное. {256}
Она виновато опустила глаза, а Зоя, победив, ещ? продолжала испытывать
е? оскорбл?нным прямодушным взглядом.
Зоя победила -- но и тут же поняла, что нельзя так рисковать: что если
приступит с расспросами Донцова, а кто-нибудь из больных, например Русанов,
подтвердит, что она никаких уколов Костоглотову не делает -- ведь так можно
и потерять место в клинике, и получить дурной отзыв в институт.
Риск -- а во имя чего? Колесу игры было некуда дальше катиться. И
взглядом, расторгающим условие не делать уколов, Зоя прошлась по Олегу.
Олег же явно видел, что Вега не хочет на него даже смотреть, но
совершенно не мог понять -- отчего это, почему так внезапно? Кажется, ничего
не произошло. И никакого перехода не было. Вчера, правда, она отвернулась от
него в вестибюле, но он думал -- случайность.
Это -- женские характеры, он совсем их забыл! Вс? в них так: дунул -- и
уже нету. Только с мужиками и могут быть долгие ровные нормальные отношения.
Вот и Зоя, взмахнув ресницами, уже его упрекала. Струсила. И если
начнутся уколы -- что между ними ещ? может остаться, какая тайна?
Но что хочет Гангарт? -- чтоб он обязательно делал все уколы? Да почему
они ей так дались? За е? расположение -- не велика ли цена?.. Пошла она...
дальше!
А Вера Корнильевна тем временем заботливо, тепло разговаривала с
Русановым. Этой теплотой особенно выделялось, как же она была обрывиста с
Олегом.
-- Вы у нас теперь к уколам привыкли. Переносите свободно, наверно -- и
кончать не захотите,-- шутила она.
(Ну, и лебези, подумаешь!)
Ожидая врача к себе, Русанов видел и слышал, как перерекнулись Гангарт
и Зоя. Он-то, по соседству, хорошо знал, что девч?нка вр?т ради своего
кобеля, это у них сговор с Оглоедом. И если б только шло об одном Оглоеде,
Павел Николаевич наверно бы шепнул врачам -- ну, не открыто на обходе, а
хотя бы в их кабинете. Но Зойке он портить не решался, вот странно: за
месячное лежание тут он понял, что даже ничтожная сестра может очень больно
досадить отомстить. Здесь, в больнице, своя система подчинения, и пока он
тут лежал -- не следовало заводиться даже и с сестрой из-за постороннего
пустяка.
А если Оглоед по дурости отказывается от уколов -- так пусть ему и
будет хуже. Пусть он хоть и подохнет.
Про себя же Русанов знал твердо, что он теперь не умр?т. Опухоль быстро
спадала, и он с удовольствием ждал каждый день обхода, чтобы врачи
подтверждали ему это. Подтвердила и сегодня Вера Корнильевна, что опухоль
продолжает спадать, лечение ид?т хорошо, а слабость и головные боли -- это
он со временем переборет. И она ещ? крови ему перель?т.
Теперь Павлу Николаевичу было дорого свидетельство тех {257} больных,
которые знали его опухоль с самого начала. Если не считать Оглоеда, в палате
оставался такой Ахмаджан, да вот ещ? на днях вернулся и Федерау из
хирургической палаты. Заживление у него на шее шло хорошо, не как у Поддуева
когда-то, и бинтовой обмот от перевязки к перевязке уменьшался. Федерау
приш?л на койку Чалого и так оказался вторым соседом Павла Николаевича.
Само по себе это было, конечно, унижение, издевательство судьбы:
Русанову лежать между двух ссыльных. И каким Павел Николаевич был до
больницы -- он пош?л бы и ставил бы вопрос принципиально: можно ли так
перемешивать руководящих работников и т?мный социально-вредный элемент. Но
за эти пять недель, протащенный опухолью как крючком, Павел Николаевич
подобрел или попростел, что ли. К Оглоеду можно было держаться и спиной, да
он теперь был малозвучен и шевелился мало, вс? лежал. А Федерау, если к нему
отнестись снисходительно, был сосед терпимый. Прежде всего он восторгался,
как упала опухоль Павла Николаевича -- до одной трети прежней величины, и по
требованию Павла Николаевича снова и снова смотрел, снова и снова оценивал.
Он был терпелив, не дерзок, и, ничуть не возражая, всегда готов был слушать,
что Павел Николаевич ему рассказывает. О работе, по понятным соображениям,
Павел Николаевич не мог здесь распространяться, но отчего было не рассказать
подробно о квартире, которую он задушевно любил и куда скоро должен был
возвратиться? Здесь не было секрета, и Федерау конечно приятно было
послушать, как могут хорошо жить люди (как когда-нибудь и все будут жить).
После сорока лет о человеке, чего он заслужил, вполне можно судить по его
квартире. И Павел Николаевич рассказывал, не в один даже при?м, как
расположена и чем обставлена у него одна комната, и другая, и третья, и
каков балкон и как оборудован. У Павла Николаевича была ясная память, он
хорошо помнил о каждом шкафе и диване -- где, когда, поч?м куплен и каковы
его достоинства. Тем более подробно рассказывал он соседу о своей ванной
комнате, какая плитка на полу уложена и какая по стенам, и о керамических
плинтусах, о площадочке для мыла, о закруглении под голову, о горячем кране,
о переключении на душ, о приспособлении для полотенец. Вс? это были не такие
уж мелочи, это составляло быт, бытие, а бытие определяет сознание, и надо,
чтобы быт был приятный, хороший, тогда и сознание будет правильное. Как
сказал Горький, в здоровом теле здоровый дух.
И белобрысый бесцветный Федерау, просто рот раззявя, слушал рассказы
Русанова, никогда не переча и даже кивая головой, сколько разрешала ему
обмотанная шея.
Хотя и немец, хотя и ссыльный, этот тихий человек был, можно сказать,
вполне приличный, с ним можно было лежать рядом. А формально ведь он был
даже и коммунист. Со своей обычной прямотой Павел Николаевич так ему и
резанул:
-- То, что вас сослали, Федерау, это -- государственная необходимость.
Вы -- понимаете?
-- Понимаю, понимаю,-- кланяется Федерау несгибаемой шеей. {258}
-- Иначе ведь нельзя было поступить.
-- Конечно, конечно.
-- Все мероприятия надо правильно истолковывать, в том числе и ссылку.
Вс?-таки вы цените: ведь вас, можно сказать, оставили в партии.
-- Ну, ещ? бы! Конечно...
-- А партийных должностей у вас ведь и раньше не было?
-- Нет, не было.
-- Вс? время простым рабочим?
-- Вс? время механиком.
-- Я тоже был когда-то простым рабочим, но смотрите, как я выдвинулся!
Говорили подробно и о детях, и оказалось, что дочь Федерау Генриетта
учится уже на втором курсе областного учительского института.
-- Ну, подумайте! -- воскликнул Павел Николаевич, просто
растрогавшись.-- Ведь это ценить надо: вы -- ссыльный, а она институт
кончает! Кто мог бы об этом мечтать в царской России! Никаких препятствий,
никаких ограничений!
Первый раз тут возразил Генрих Якобович:
-- Только с этого года стало без ограничений. А то надо было разрешение
комендатуры. Да и институты бумаги возвращали: не прошла, мол, по конкурсу.
А там пойди проверь.
-- Но вс?-таки ваша -- на втором курсе!
-- Она, видите, в баскетбол хорошо играет. Е? за это взяли.
-- За что б там ни взяли -- надо быть справедливым, Федерау. А с этого
года -- вообще без ограничений.
В конце концов, Федерау был работник сельского хозяйства, и Русанову,
работнику промышленности, естественно было взять над ним шефство.
-- Теперь, после решений январского пленума, у вас дела гораздо лучше
пойдут,--доброжелательно разъяснял ему Павел Николаевич.
-- Конечно.
-- Потому что создание инструкторских групп по зонам МТС -- это
решающее звено. Оно вс? вытянет.
-- Да.
Но просто "да" мало сказать, надо понимать, и Павел Николаевич ещ?
обстоятельно объяснял сговорчивому соседу, почему именно МТС после создания
инструкторских групп превратятся в крепости. Обсуждал он с ним и призыв ЦК
ВЛКСМ о выращивании кукурузы, и как в этом году молод?жь возьм?тся с
кукурузой -- и это тоже решительно изменит всю картину сельского хозяйства.
А из вчерашней газеты прочли они об изменении самой практики планирования
сельского хозяйства -- и теперь ещ? на много предстояло им разговоров!
В общем, Федерау оказался положительный сосед, и Павел Николаевич
иногда просто читал ему газетку вслух -- такое, до чего бы и сам без
больничного досуга не добрался: заявление, почему невозможно {259} заключить
договор с Австрией без германского договора; речь Ракоши в Будапеште; и как
разгорается борьба против позорных парижских соглашений; и как мало, и как
либерально судят в Западной Германии тех, кто был причастен к
концентрационным лагерям. Иногда же он и угощал Федерау из избытка своих
продуктов, отдавал ему часть больничной еды.
Но как бы тихо они ни беседовали -- стесняло почему-то, что их беседу
очевидно слышал всегда Шулубин -- этот сыч, неподвижно и молчаливо сидевший
ещ? через кровать. С тех пор, как этот человек появился в палате, никогда
нельзя было забыть, что он -- есть, что он смотрит своими отягощ?нными
глазами и очевидно же вс? слышит и когда моргает -- может быть даже не
одобряет. Его присутствие стало постоянным давлением для Павла Николаевича.
Павел Николаевич пытался его разговорить, узнать -- что там за душой, или
хоть болен чем,-- но выговаривал Шулубин несколько угрюмых слов и даже об
опухоли своей рассказывать не считал нужным.
Он если и сидел, то в каком-то напряж?нном положении, не отдыхая, как
все сидят, а ещ? и сиденьем своим трудясь,--и напряж?нное сиденье Шулубина
тоже ощущалось как настороженность. Иногда утомлялся сидеть, вставал -- но и
ходить ему было больно, он ковылял -- и устанавливался стоять -- по полчаса
и по часу, неподвижно, и это тоже было необычно и угнетало. К тому ж стоять
около своей кровати Шулубин не мог -- он загораживал бы дверь, и в проходе
не мог -- перегораживал бы, и вот он излюбил и избрал простенок между окном
Костоглотова и окном Зацырко. Здесь и высился он как враждебный часовой надо
всем, что Павел Николаевич ел, делал и говорил. Едва прислонясь спиной к
стене, тут он и выстаивал подолгу.
И сегодня после обхода он так стал. Он стоял на простреле взглядов
Олега и Вадима, выступая из стены как горельеф.
Олег и Вадим по расположению своих коек часто встречались взглядами, но
разговаривали друг с другом немного. Во-первых, тошно было обоим, и трудно
лишние речи произносить. Во-вторых, Вадим давно всех оборвал заявлением:
-- Товарищи, чтобы стакан воды нагреть говорением, надо тихо говорить
две тысячи лет, а громко кричать -- семьдесят пять лет. И то, если из
стакана тепло не будет уходить. Вот и учитывайте, какая польза в болтовне.
А ещ? -- каждый из них досадное что-то сказал другому, может быть и не
нарочно. Вадим Олегу сказал: "Надо было бороться. Не понимаю, почему вы там
не боролись." (И это-правильно было. Но не смел ещ? Олег рта раскрыть и
рассказать, что они-таки боролись.) Олег же сказал Вадиму: "Кому ж они
золото берегут? Отец твой жизнь отдал за родину, почему тебе не дают?"
И это -- тоже было правильно, Вадим сам вс? чаще думал и спрашивал так.
Но услышать вопрос со стороны было обидно. Ещ? месяц назад он мог считать
хлопоты мамы избыточными, а прибеганье к памяти отца неловким. Но сейчас с
ногой в отхватывающем капкане, {260} он метался, ожидая маминой радостной
телеграммы, он загадывал: только бы маме удалось! Получать спасение во имя
заслуг отца не выглядело справедливым, да,-- но зато трикратно справедливо
было получить это спасение во имя собственного таланта, о котором, однако,
не могли знать распределители золота. Носить в себе талант, ещ? не
прогремевший, распирающий тебя,-- мука и долг, умирать же с ним -- ещ? не
вспыхнувшим, не разрядившимся,-- гораздо трагичней, чем простому обычному
человеку, чем всякому другому человеку здесь, в этой палате.
И одиночество Вадима пульсировало, трепыхалось не оттого, что не было
близ него мамы или Гали, никто не навещал, а оттого, что не знали ни
окружающие, ни лечащие, ни держащие в руках спасение, насколько было ему
важнее выжить, чем всем другим!
И так это колотилось в его голове, от надежды к отчаянию, что он стал
плохо разуметь, что читает. Он прочитывал целую страницу и опоминался, что
не понял, отяжелел, не может больше скакать по чужим мыслям как коз?л по
горам. И он замирал над книгой, со стороны будто читая, а сам не читал.
Нога была в капкане -- и вся жизнь вместе с ногой. Он так сидел, а над
ним у простенка стоял Шулубин -- со своей болью, со своим молчанием. И
Костоглотов лежал молча, свесив голову с кровати вниз.
Так они, как три цапли из сказки, могли очень подолгу молчать. И
странно было, что именно Шулубин, самый упорный из них на молчание, вдруг
спросил Вадима:
-- А вы уверены, что вы себя не измеряете? Что вам это вс? нужно?
Именно это?
Вадим поднял голову. Очень т?мными, почти ч?рными глазами осмотрел
старика, словно не веря, что это из него изош?л длинный вопрос, а может быть
и самому вопросу изумляясь.
Но ничто не показывало, чтобы дикий вопрос не был задан или задан не
этим стариком. Оттянутые окрасн?нные глаза свои старик чуть косил на Вадима
с любопытством.
Ответить-то Вадим знал как, но почему-то в себе не чувствовал обычного
пружинного импульса к этому ответу. Он ответил как бы старым заводом.
Негромко, значительно:
-- Это -- интересно. Я ничего на свете интереснее не знаю. Как там
внутренне ни мечась, как бы ногу ни д?ргало, как бы ни обтаивали роковые
восемь месяцев,-- Вадим находил удовольствие держаться с выдержкой, будто
горя никакого ни над кем не нависло, и они -- в санатории тут, а не в
раковом.
Шулубин опущенно смотрел в пол. Потом при неподвижном корпусе сделал
странное движение головой по кругу, а шеей по спирали, как если бы хотел
освободить голову -- и не мог. И сказал:
-- Это не аргумент -- "интересно". Коммерция тоже интересна. Делать
деньги, считать их, заводить имущество, строиться, обставляться удобствами
-- это тоже вс? интересно. При таком объяснении наука не возвышается над
длинным рядом эгоистических и совершенно безнравственных занятий. {261}
Странная точка зрения. Вадим пожал плечами:
-- Но если действительно -- интересно? Если ничего интересней нет?
Шулубин расправил пальцы одной руки -- и они сами по себе хрустнули.
-- С такой установкой вы никогда не создадите ничего нравственного.
Это уж совсем чудаческое было возражение.
-- А наука и не должна создавать нравственных ценностей,-- объяснил
Вадим.-- Наука созда?т ценности материальные, за это е? и держат. А какие,
кстати, вы называете нравственными?
Шулубин моргнул один раз продолжительно. И ещ? раз. Выговорил медленно:
-- Направленные на взаимное высветление человеческих душ.
-- Так наука и высветляет,-- улыбнулся Вадим.
-- Не души!..-- покачал пальцем Шулубин.-- Если вы говорите
"интересно". Вам никогда не приходилось на пять минут зайти в колхозный
птичник?
-- Нет.
-- Вот представьте: длинный низкий сарай. Т?мный, потому что окна --
как щели, и закрыты сетками, чтоб куры не вылетали. На одну птичницу -- две
тысячи пятьсот кур. Пол земляной, а куры вс? время роются, и в воздухе пыль
такая, что противогаз надо бы надеть. Ещ? -- лежалую кильку она вс? время
запаривает в открытом котле -- ну, и вонь. Подсменщицы нет. Рабочий день
летом -- с трех утра и до сумерок. В тридцать лет она выглядит на пятьдесят.
Как вы думаете, этой птичнице -- интересно?
Вадим удивился, пов?л бровями:
-- А почему я должен задаваться этим вопросом? Шулубин выставил против
Вадима палец:
-- Вот так же рассуждает и коммерсант.
-- Она страдает от недоразвития как раз науки,-- наш?л сильный довод
Вадим.-- Разовь?тся наука -- и все птичники будут хороши.
-- А пока не разовь?тся -- три штуки на сковородочку вы по утрам
лупите, а? -- Шулубин закрыл один глаз, и тем неприятнее смотрел
оставшимся.-- Пока доразовьется -- вы не хотели бы пойти поработать в
птичнике?
-- Им не интересно! -- из своего свешенного положения подал грубый
голос Костоглотов.
Такую самоуверенность в суждениях о сельском хозяйстве Русанов заметил
за Шулубиным ещ? и раньше: Павел Николаевич разъяснял что-то о зерновых, а
Шулубин вмешался и поправил. Теперь Павел Николаевич и подколол Шулубина:
-- Да вы не Тимирязевскую ли академию кончили? Шулубин вздрогнул и
повернул голову к Русанову.
-- Да, Тимирязевскую,-- удивл?нно подтвердил он. И вдруг -- напыжился,
надулся, ссутулился -- и теми же неловкими, взлетающими и подрезанными,
птичьими движениями, поковылял, поковылял к своей койке. {262}
-- Так почему ж тогда библиотекарем работаете? -- восторжествовал
вдогонку Русанов.
Но тот уж замолчал -- так замолчал. Как пень. Не уважал Павел
Николаевич таких людей, которые в жизни идут не вверх, а вниз.

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован