20 декабря 2000
2407

29. Слово жесткое, слово мягкое

Как только Юра вернулся из командировки, он приехал к отцу, часа на два
сразу. Перед тем по телефону заказал Павел Николаевич, чтоб Юра прив?з
т?плые ботинки, пальто и шляпу: надоела мерзкая палата с дубинами на
кроватях, с дурацкими разговорами, да и вестибюль опротивел не меньше, и
хотя очень был Павел Николаевич слаб, его тянуло на свежий воздух.
Так и сделали. Опухоль легко обернулась шарфиком. На аллеях медгородка
никто не мог Русанова встретить, а если б и встретил, то в смешанной одежде
не признал, и Павел Николаевич гулял без стеснения. Юра пов?л отца под руку,
Павел Николаевич сильно на него опирался. Так было необычно переставлять и
переставлять ноги по чистому сухому асфальту, а главное в этом уже
чувствовался скорый возврат -- сперва для отдыха в любимую квартиру, потом и
к любимой работе. Павел Николаевич изнурился не только от лечения, но ещ? и
от этого тупого больничного бездействия, от того, что он перестал быть
нужным и важным сочленением в большом механизме, и вот ощущал как бы потерю
всякой силы и значения. Хотелось уже скорее вернуться туда, где его любят и
где без него не могут обойтись.
За эту неделю и холод налетал, и дожди -- но с сегодняшнего дня опять
повернуло к теплу. В тени зданий ещ? было прохладно и земля сыра, а на
солнышке так грело, что даже демисезонное пальто Павел Николаевич еле на
себе н?с и стал по одной пуговице расст?гивать.
Был особенно удобный случай поговорить рассудительно с сыном:
сегодняшняя суббота считалась последним дн?м его командировки, и он не
спешил на работу. Тем более не торопился Павел Николаевич. А положение с
сыном было запущенное, едва ли не опасное, это чувствовало отцовское сердце.
И сейчас, по приезде, совесть у сына была нечиста, он вс? что-то глаза
отводил, не смотрел на отца прямо. Этой манеры с детства не было у Юры, он
рос прямодушный мальчик, она появилась в студенческие годы и именно в {273}
обращении с отцом. Эта уклончивость или застенчивость раздражала Павла
Николаевича, иногда он просто покрикивал: "А ну-ка голову выше!"
Однако сегодня он решил удержаться от резкости, разговаривать только
чутко. Он попросил рассказать подробно, чем же Юра проявил себя и прославил
как представитель республиканского прокурорского надзора в тех дальних
городках.
Начал Юра рассказывать, один случай, другой, и вс? так же отводил
глаза.
-- Ты говори, говори!
Они сели посидеть на просохшей скамеечке, на солнце. Юра был в кожаной
куртке и в т?плой шерстяной кепке (фетровой шляпы нельзя было заставить его
полюбить), вид у него был как будто и серь?зный, и мужественный, но
внутренняя слабинка губила вс?.
-- Ну, ещ? был случай с шоф?ром... -- сказал Юра, глядя в землю.
-- Что же с шоф?ром?
-- Ехал шоф?р зимой и в?з потребсоюзовские продукты. Семьдесят
километров ехать, а посредине застал буран. Вс? занесло, кол?са не берут,
мороз, и нет никого. И крутил буран больше суток. И вот он в кабине не
выдержал, бросил машину, как была, с продуктами, и пош?л искать ночлега.
Утром стих буран, он вернулся с трактором, а ящика с макаронами не хватает
одного.
-- А экспедитор?
-- Шоф?р и за экспедитора, так получилось, один ехал.
-- Расхлябанность какая!
-- Конечно.
-- Вот он и поживился.
-- Папа, слишком дорого бы ему этот ящик! -- Юра поднял вс?-таки глаза.
Нехорошее упрямое выражение появилось на его лице.-- За этот ящик он
схлопотал себе пять лет. И были там ящики с водкой -- так целы.
-- Нельзя быть, Юра, таким доверчивым и таким наивным. А кто ещ? мог
взять в пургу?
-- Ну, на лошади может ехали, кто знает! К утру следов нет.
-- Пусть и не сам -- так с поста уш?л! Как это -- бросить
государственное имущество и уйти?!
Дело было несомненное, приговор -- кристальный, ещ? и мало дали! -- и
Павла Николаевича возбудило то, что сыну это не ясно и надо ему
втолковывать. Вообще вялый, а когда глупость какую-нибудь доказывает --
упрямый становится, как ос?л.
-- Папа, ну ты представь себе: буран, минус десять градусов, как
ночевать ему в кабине? Ведь это -- смерть.
-- Что значит смерть? А -- всякий часовой?
-- Часового через два часа подменят.
-- А если не подменят? А -- на фронте? В любую погоду люди стоят и
умирают, но с поста не уходят! -- Павел Николаевич даже пальцем показал в ту
сторону, где стоят и не уходят.-- Да ты подумай только, что ты говоришь!
Если этого одного простить -- {274} все шофера начнут бросать машины, все
начнут уходить с постов -- да вс? государство растащат, неужели ты не
понимаешь?
Нет, Юра не понимал! -- по его молчанию видно было, что не понимал.
-- Ну, хорошо, ну это тво? мальчишеское мнение, это юность твоя, ты мог
кому-нибудь и сказать, но ты, надеюсь, документально этого не выразил?
Пошевелил сын потресканными губами, пошевелил.
-- Я... протест написал. Остановил действие приговора.
-- Остановил?! И будут пересматривать? Ай-я-яй! Ай-я-яй! -- пол-лица
закрыл, заслонил Павел Николаевич. Так он и опасался! Юрка и дело губил, и
себя губил, и на отца клал тень. Мутило Павла Николаевича от этой бессильной
отцовской досады, когда ни ума своего, ни расторопности своей не можешь
вложить в губошл?па.
Он встал, и Юра за ним. Они пошли, и Юра опять старался поддерживать
отца под локоть, но обеих рук не хватало Павлу Николаевичу, чтобы втолкать в
сына понимание сделанной ошибки.
Сперва разъяснял он ему о законе, о законности, о незыблемости основ,
которых нельзя расшатывать легкомысленно, тем более если рассчитываешь
работать в прокурорском надзоре. Тут же оговаривался он, что всякая истина
конкретна и потому закон-законом, но надо понимать ещ? и конкретный момент,
обстановку -- то, что требуется в данную минуту. И ещ? особенно старался он
ему открыть, что существует органическая взаимосвязь всех инстанций и всех
ветвей государственного аппарата; и что поэтому, даже в глухой район
приезжая с республиканскими полномочиями, он не должен заноситься, напротив
-- должен чутко считаться с местными условиями и не идти без надобности
вразрез местным практическим работникам, которые знают эти условия и
требования лучше него; и если дали шоф?ру пять лет, то значит в данном
районе это требуется.
Так они входили в тени корпусов и выходили из них, шли аллейками
прямыми и кривыми, и вдоль реки, Юра слушал, слушал, но единственное что
сказал:
-- Ты не устал, папа? Может, опять посидим?
Павел Николаевич, конечно, устал и перегрелся в пальто, и они снова
сели на скамеечку в густых кустах -- но густы были только прутики, а вс?
сквозилось, потому что первые только ушки листиков выворачивались из почек.
Солнце грело хорошо. Павел Николаевич был без очков всю прогулку, лицо
отдыхало, глаза отдыхали. Он сожмурился и сидел так молча на солнце. Внизу,
под обрывом, шумела река по-юрному. Павел Николаевич слушал е?, грелся и
думал: как же приятно вс?-таки возвращаться к жизни, твердо знать, что вот
зазеленеет -- и ты будешь жить, и следующую весну тоже.
Но надо было составить полную картину с Юрой. Взять себя в руки, не
сердиться и тем его не отпугнуть. И отдохнув, попросил отец продолжать, ещ?
случаи рассказывать.
Юра при всей своей заторможенности прекрасно понимал, за что отец будет
его хвалить, а за что ругать. И следующий случай {275} рассказал такой,
который Павел Николаевич не мог не одобрить. Но глаза он вс? отводил, и отец
почуял, что ещ? какой-то случай тут кроется.
-- Ты -- вс? говори, ты говори -- вс?! Ведь я кроме разумного совета
ничего тебе дать не могу. Ведь я тебе -- добра желаю. Я хочу, чтоб ты не
ошибался.
Вздохнул Юра и рассказал такую историю. По ходу своей ревизии он должен
был много просматривать старых судебных книг и документов, даже пятилетней
давности. И стал замечать, что во многих местах, где должны были быть
наклеены гербовые марки -- по рублю и по три, их не было. То есть, следы
остались, что они там были, но -- сняты. Куда ж они могли деться? Стал Юра
думать, стал копаться -- и на новых документах стал находить наклеенные
марки, как будто уже подпорченные, чуть надорванные. И тогда он догадался,
что кто-то из двух девушек -- Катя или Нина, имеющих доступ ко всем этим
архивам, клеит старые вместо новых, а с клиентов бер?т деньги.
-- Ну, скажи ты! -- только крякнул и руками всплеснул Павел
Николаевич.-- Сколько же лазеек! Сколько лазеек обворовывать государство! И
ведь не придумаешь сразу!
Но Юра пров?л это расследование в тихости, никому ни слова. Он решил
довести до конца -- кто ж из двух расхититель, и придумал для видимости
поухаживать сперва за Катей, потом за Ниной. В кино сводил каждую и к каждой
пош?л домой: у кого найд?т богатую обстановку, ковры -- та и воровка.
-- Хорошо придумано! -- ладошами прихлопнул Павел Николаевич,
заулыбался.-- Умно! И как будто развлечение, и дело делается. Молодец!
Но обнаружил Юра, что и та, и другая, одна с родителями, другая с
сестр?нкой, жили скудно: не только ковров, но многого не было у них, без
чего по Юриным понятиям просто удивительно, как они и жили. И он размышлял,
и пош?л рассказал вс? их судье, но сразу же и просил: не давать этому
законного хода, а просто внушить девушкам. Судья очень благодарил, что Юра
предпоч?л закрыто решать: огласка и его подрывала. Вызвали они вдво?м одну
девушку, потом другую и распекали часов по несколько. Призналась и та, и
другая. В общем рубликов на сто в месяц каждая выколачивала.
-- Надо было оформить, ах, надо было оформить! -так жалел Павел
Николаевич, как будто сам прошляпил. Хотя судью подводить не стоило, это
верно, тут Юра поступил тактично.-- По крайней мере компенсировать они
должны были вс?!
Юра вовсе лениво к концу говорил. Он сам не мог понять смысла этого
события. Когда он пош?л к судье и предложил не открывать дела, он знал и
чувствовал, что поступает великодушно, он перед собой гордился своим
решением. Он воображал ту радость, которая охватит каждую из девушек после
трудного признания, когда они будут ждать кары и вдруг прощены. И наперебой
с судь?ю он стыдил их, выговаривал им, какой это позор, какая низость, что
{276} они делали, и сам проникаясь своим строгим голосом, приводил им из
своей двадцатитр?хлетней жизни примеры известных ему честных людей, которые
имеют все условия воровать, но не воруют. Юра хлестал девушек жестокими
словами, зная, как потом эти слова будут окрашены прощением. Но вот их
простили, девушки ушли -- однако во все последующие дни ничуть не сияли
навстречу Юре, не только не подошли поблагодарить его за благородный
поступок, но старались даже не замечать. Это поразило его, он не мог этого
уразуметь! Сказать, что они не понимали, какой участи избегли,-- так работая
при суде знали они вс? хорошо. Он не выдержал, подош?л к Нине, сам спросил,
рада ли она. И ответила ему Нина: "Чего ж радоваться? Работу надо менять. На
зарплату я не проживу". А Кате, которая собой была поприятнее, он предложил
ещ? раз сходить в кино. Ответила Катя: "Нет, я по-честному гуляю, я так не
умею!"
Вот с этой загадкой он и вернулся из командировки да и сейчас думал над
ней. Неблагодарность девушек глубоко его задела. Он знал, что жизнь сложней,
чем понимает е? прямолинейный прямодушный отец,-- но вот она оказывалась и
ещ? гораздо сложней. Что ж должен был Юра? -- не щадить их? Или ничего не
говорить, не замечать этих переклеенных марок? Но для чего тогда вся его
работа?
Отец не спрашивал больше -- и Юра охотно помалкивал.
Отец же по этой ещ? одной историйке, пошедшей прахом из неумелых рук,
окончательно вывел, что если с детства нет в человеке хребта, то и не будет.
На родного сына сердиться трудно, а -- жаль его очень, досадно.
Кажется, они пересидели, Павел Николаевич в ногах стал зябнуть да и
очень уже тянуло лечь. Он дал себя поцеловать, отпустил Юру и пош?л в
палату.
А в палате в?лся оживл?нный общий разговор. Главный оратор был, правда,
без голоса: тот самый философ-доцент, представительный как министр, когда-то
нахаживавший к ним в палату, а с тех пор прошедший операцию горла и на днях
переведенный из хирургической в лучевую второго этажа. В горле, в самом
заметном месте, впереди, у него была вставлена какая-то металлическая штучка
вроде зажима пионерского галстука. Доцент это был воспитанный и
располагающий человек, и Павел Николаевич всячески старался его не обидеть,
не показать, как перед?ргивает его эта пряжка в горле. Для того, чтобы
говорить полуслышным голосом, философ всякий раз теперь накладывал на не?
палец. Но говорить он любил, привык, и после операции пользовался
возвращ?нной возможностью.
Он стоял сейчас посреди палаты и глухо, но громче ш?пота, рассказывал о
натащенных в дом гарнитурах, статуях, вазах, зеркалах каким-то бывшим
крупным интендантом, сперва это вс? навезшим из Европы, а потом докупавшим
по комиссионным магазинам, на продавщице которого и женился.
-- С сорока двух лет на пенсии. А лоб! -- дрова бы колоть. {277}
Руку за полу шинели всунет и ходит как фельдмаршал. И сказать, что
доволен жизнью? Нет, не доволен: грыз?т его, что в Кисловодске у его бывшего
командующего армией дом -- из десяти комнат, истопник свой и две автомашины.
Павел Николаевич наш?л этот рассказ не смешным и неуместным.
И Шулубин не смеялся. Он так на всех смотрел, будто ему спать не
давали.
-- Смешно-то смешно,-- отозвался Костоглотов из своего нижнего
положения,-- а как...
-- А вот когда? на днях фельетон был в областной газете,-- вспомнили в
палате,-- построил особняк на каз?нные средства и разоблач?н. Так что?
Признал свою ошибку, сдал детскому учреждению -- и ему поставили на вид, не
судили.
-- Товарищи! -- объяснил Русанов.-- Если он раскаялся, осознал и ещ?
передал детскому дому -- зачем же обязательно крайнюю меру?
-- Смешно-то смешно,-- вытягивал сво? Костоглотов,-- а как вы это вс?
философски объясните?
Доцент разв?л одной рукой, другую держал на горле:
-- Остатки буржуазного сознания.
-- Почему это -- буржуазного? -- ворчал Костоглотов.
-- Ну, а какого же? -- насторожился и Вадим. Сегодня у него как раз
было настроение читать, так затевали склоку на всю палату.
Костоглотов приподнялся из своего опущенного положения, подтянулся на
подушку, чтоб лучше видеть и Вадима и всех.
-- А такого, что это -- жадность человеческая, а не буржуазное
сознание. И до буржуазии жадные были, и после буржуазии будут!
Русанов ещ? не л?г. Сверху вниз, наставительно сказал Костоглотову:
-- В таких случаях если покопаться -- всегда выяснится буржуазное
соцпроисхождение.
Костоглотов мотнул головой как отплюнулся:
-- Да ерунда это вс? -- соцпроисхождение!
-- То есть -- как ерунда?! -- за бок схватился Павел Николаевич,
кольнуло. Такой наглой выходки он даже от Оглоеда не ожидал.
-- То есть -- как ерунда? -- в недоумении поднял ч?рные брови Вадим.
-- Да так вот,-- ворчал Костоглотов, и ещ? подтянулся, уже полусидел.--
Натолкали вам в голову.
-- Что значит -- натолкали? Вы за свои слова -- отвечаете? --
пронзительно вскричал Русанов, откуда и силы взялись.
-- Кому это -- вам? -- Вадим выровнял спину, но так же сидел с книжкой
на ноге.-- Мы не роботы. Мы ничего на веру не принимаем.
-- Кто это -- вы? -- оскалился Костоглотов. Косма у него висела. {278}
-- Мы! Наше поколение.
-- А чего ж соцпроисхождение приняли? Ведь это не марксизм -- а расизм.
-- То есть ка-ак?! -- почти взревел Русанов.
-- Вот та-ак! -- отрезал ему и Костоглотов.
-- Слушайте! Слушайте! -- даже пошатнулся Русанов и движеньями рук всю
комнату, всю палату сзывал сюда.-- Я прошу свидетелей! Я прошу свидетелей!
Это -- идеологическая диверсия!!
Тут Костоглотов живо спустил ноги с кровати, а двумя локтями с
покачиванием показал Русанову один из самых неприличных жестов, ещ? и
выругался площадным словом, написанным на всех заборах:
-- ... вам, а не идеологическая диверсия! Привыкли, ... иху мать, как
человек с ними чуть не согласен -- так идеологическая диверсия!!
Обожж?нный, оскорбл?нный этой бандитской наглостью, омерзительным
жестом и руганью, Русанов задыхался и поправлял соскочившие очки. А
Костоглотов орал на всю палату и даже в коридор (так что и Зоя в дверь
заглянула):
-- Что вы как знахарь кудахчете -- "соцпроисхождение,
соцпроисхождение"? В двадцатые годы знаете как говорили? -- покажите ваши
мозоли! А отчего ваши ручки такие белые да пухлые?
-- Я работал, я работал! -- восклицал Русанов, но плохо видел обидчика,
потому что не мог наладить очков.
-- Ве-ерю! -- отвратительно мычал Костоглотов.-- Ве-ерю! Вы даже на
одном субботнике сами бревно поднимали, только посередине становились! А я
может быть сын купеческий, третьей гильдии, а всю жизнь вкалываю, и вот мои
мозоли, смотрите! -- так я что, буржуй? Что у меня от папаши -- эритроциты
другие? лейкоциты? Вот я и говорю, что ваш взгляд не классовый, а расовый.
Вы -- расист!
Тонко вскрикивал несправедливо оскорбл?нный Русанов, быстро возмущ?нно
говорил что-то Вадим, но не поднимаясь, и философ укоризненно качал
посадистой большой головой с хол?ным зач?сом -- да где уж было услышать его
больной голос!
Однако подобрался к Костоглотову вплотную и, пока тот воздуху набирал,
успел ему нашептать:
-- А вы знаете такое выражение -- "потомственный пролетарий"?
-- Да хоть десять дедов у него будь пролетариев, но сам не работаешь --
не пролетарий! -- разорялся Костоглотов.-- Жадюга он, а не пролетарий! Он
только и тряс?тся -- пенсию персональную получить, слышал я! -- И увидя, что
Русанов рот раскрывает, лепил ему и лепил: -- Вы и любите-то не родину, а
пенсию! Да пораньше, лет в сорок пять! А я вот ранен под Воронежем, и шиш
имею да сапоги залатанные -- а родину люблю! Мне вот по бюллетеню за эти два
месяца ничего не заплатят, а я вс? равно родину люблю!
И размахивал длинными руками, едва не достигая Русанова. Он {279}
внезапно раздражился и вош?л в клокотанье этого спора, как десятки раз
входил в клокотанье тюремных споров, откуда и подскакивали к нему сейчас
когда-то слышанные фразы и аргументы, может быть от людей уже не живых. У
него вгорячах даже сдвинулось в представлении, и эта тесная замкнутая
комната, набитая койками и людьми, была ему как камера, и потому он с
л?гкостью матюгался и готов был тут же и драться, если понадобится.
И почувствовав это -- что Костоглотов сейчас и по лицу смажет, дорого
не возьм?т, под его яростью и напором Русанов сник и смолк. Но глаза у него
были разозл?нные догоряча.
-- А мне не нужна пенсия! -- свободно докрикивал Костоглотов.-- У меня
вот нет ни хрена -- и я горжусь этим! И не стремлюсь! И не хочу иметь
большой зарплаты -- я е? презираю!
-- Тш-ш! Тш-ш! -- останавливал его философ.-- Социализм предусматривает
дифференцированную систему оплаты.
-- Идите вы со своей дифференцированной! -- бушевал Костоглотов.-- Что
ж, по пути к коммунизму привилегии одних перед другими должны увеличиваться,
да? Значит, чтобы стать равными, надо сперва стать неравными, да?
Диалектика, да?
Он кричал, но от крика ему больно отзывалось повыше желудка, и это
схватывало голос.
Вадим несколько раз пробовал вмешаться, но так быстро откуда-то
вытягивал и швырял Костоглотов вс? новые и новые доводы как городошные
палки, что и Вадим не успевал уворачиваться.
-- Олег! -- пытался он его остановить.-- Олег! Легче всего критиковать
ещ? только становящееся общество. Но надо помнить, что ему пока только сорок
лет, и того нет.
-- Так и мне не больше! -- с быстротой откликнулся Костоглотов.-- И
всегда будет меньше! Что ж мне поэтому -- всю жизнь молчать?
Останавливая его рукой, прося пощады для своего больного горла, философ
вышепетывал вразумительные фразы о разном вкладе в общественный продукт
того, кто моет полы в клинике, и того, кто руководит здравоохранением.
И на это б ещ? Костоглотов что-нибудь бы рявкнул беспутное, но вдруг из
своего дальнего дверного угла к ним полез Шулубин, о котором все и забыли. С
неловкостью переставляя ноги, он бр?л к ним в сво?м располошенном неряшливом
виде, с расхристанным халатом, как поднятый внезапно среди ночи. Все увидели
-- и удивились. А он стал перед философом, поднял палец и в тишине спросил:
-- А вы помните, что "Апрельские тезисы" обещали? Облздрав не должен
получать больше вот этой Нэльки. И захромал к себе в угол.
-- Ха-га! Ха-га! -- зарадовался Костоглотов неожиданной поддержке,
выручил старик!
Русанов сел и отвернулся: Костоглотова он больше видеть не мог. А
отвратительного этого сыча из угла недаром Павел Николаевич {280} сразу не
полюбил, ничего умней сказать не мог -- приравнять облздрав и поломойку!
Все сразу рассыпались -- и не видел Костоглотов, с кем дальше ему
спорить.
Тут Вадим, так и не вставший с кровати, поманил его к себе, посадил и
стал втолковывать без шума:
-- У вас неправильная мерка, Олег. Вот в ч?м ваша ошибка: вы
сравниваете с будущим идеалом, а вы сравните с теми язвами и гноем, которые
представляла вся предшествующая история России до семнадцатого года.
-- Я не жил, не знаю,-- зевнул Костоглотов.
-- И жить не надо, легко узнать. Почитайте Салтыкова-Щедрина, других
пособий и не потребуется.
Костоглотов ещ? раз зевнул, не давая себе спорить. Движениями л?гких
очень он намял себе желудок или опухоль, нельзя ему, значит, громко.
-- Вы в армии не служили, Вадим?
-- Нет, а что?
-- Как это получилось?
-- У нас в институте была высшая вневойсковая.
-- А-а-а... А я семь лет служил. Сержантом. Называлась тогда наша армия
Рабоче-Крестьянской. Командир отделения две десятки получал, а командир
взвода -- шестьсот, понятно? А на фронте офицеры получали доппа?к --
печенье, масло, консервы, и прятались от нас, когда ели, понятно? Потому что
-- стыдно. И блиндажи мы им строили прежде, чем себе. Я сержантом был,
повторяю.
Вадим нахмурился.
-- А -- к чему вы это говорите?
-- А к тому, что-где тут буржуазное сознание? У кого?
Да и без того Олег уже наговорил сегодня лишнего, почти на статью, но
было какое-то горько-облегч?нное состояние, что терять ему осталось мало.
Опять он зевнул вслух и пош?л на свою койку. И ещ? зевнул. И ещ?
зевнул.
От усталости ли? от болезни? Или от того, что все эти споры, переспоры,
термины, ожесточенные и злые глаза внезапно представились ему чавканьем
болотным, ни в какое сравнение не идущим с их болезнью, с их предстоянием
перед смертью?
А хотелось бы коснуться чего-нибудь совсем другого. Незыблемого.
Но где оно такое есть -- не знал Олег.
Сегодня утром получил он письмо от Кадминых. Доктор Николай Иванович
отвечал ему, между прочим, откуда это -- "мягкое слово кость ломит".
Какая-то была в России ещ? в XV веке "Толковая палея" -- вроде рукописной
книги, что ли. И там -- сказание о Китоврасе. (Николай Иванович всегда всю
старину знал.) Жил Китоврас в пустыне дальней, а ходить мог только по
прямой. Царь Соломон вызвал Китовраса к себе и обманом взял его на цепь, и
повели его камни тесать. Но ш?л Китоврас только по {281} своей прямой, и
когда его по Иерусалиму вели, то перед ним дома ломали -- очищали путь. И
попался по дороге домик вдовы. Пустилась вдова плакать, умолять Китовраса не
ломать е? домика убогого -- и что ж, умолила. Стал Китоврас изгибаться,
тискаться, тискаться -- и ребро себе сломал. А дом -- целый оставил. И
промолвил тогда: "мягкое слово кость ломит, а жестокое гнев вздвизает".
И вот размышлял теперь Олег: этот Китов рас и эти писцы Пятнадцатого
века -- насколько ж они люди были, а мы перед ними -- волки.
Кто это теперь даст ребро себе сломать в ответ на мягкое слово?..
Но ещ? не с этого начиналось письмо Кадминых, Олег нашарил его на
тумбочке. Они писали:
"Дорогой Олег!
Очень большое горе у нас.
Убит Жук.
Поселковый совет нанял двух охотников ходить и стрелять собак. Они по
улицам шли и стреляли. Толика мы спрятали, а Жук вырвался и лаял на них.
Всегда ведь боялся даже фотообъектива, такое у него было предчувствие!
Застрелили его в глаз, он упал на краю арыка, свесясь туда головой. Когда мы
подошли к нему -- он ещ? д?ргался. Такое большое тело -- и д?ргался, страшно
смотреть.
И вы знаете, пусто стало в доме. И -- чувство вины перед Жуком: что мы
не удержали его, не спрятали.
Похоронили его в углу сада, близ беседки..."
Олег лежал и представлял себе Жука. Но не убитого, не с кровоточащим
глазом, не со свешенной в арык головой,-- а те две лапы и огромную добрую
ласковую голову с большими ушами, которыми он заслонял окошко Олеговой
халупы, когда приходил и звал открыть.

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован