08 ноября 1990
5042

3.10

Тишина стояла плотно, безраздельно, и в мире, казалось, не было ни
степи, ни тумана, ни Волги, одна лишь тишина. На темных тучах пролетела
светлая быстрая рябь, а затем снова серый туман стал багровым, и вдруг
громы обхватили и небо и землю...
Ближние пушки и дальние пушки соединили свои голоса, а эхо прочило
связь, ширило многосложное сплетение звуков, заполнявших весь гигантский
куб боевого пространства.
Глинобитные домишки дрожали, и комья глины отваливались от стен,
беззвучно падали на пол, двери домов в степных деревнях сами собой стали
открываться и закрываться, пошли трещины по молодому зеркалу озерного
льда.
Виляя тяжелым, полным шелкового волоса хвостом, побежала лисица, а заяц
бежал не от нее, а вслед ей; поднялись в воздух, маша тяжелыми крыльями,
соединенные, быть может, впервые вместе хищники дня и хищники ночи...
Кое-кто из сусликов спросонок выскочил из норы, как выбегают из горящих
изб сонные, взлохмаченные дядьки.
Вероятно, сырой утренний воздух на огневых позициях стал теплей на
градус от прикосновения к тысячам горячих артиллерийских стволов.
С передового наблюдательного пункта были ясно видны разрывы советских
снарядов, вращение маслянистого черного и желтого дыма, россыпи земли и
грязного снега, молочная белизна стального огня.
Артиллерия замолкла. Дымовая туча медленно смешивала свои обезвоженные,
жаркие космы с холодной влагой степного тумана.
И тут же небо заполнилось новым звуком, урчащим, тугим, широким, - на
запад шли советские самолеты. Их гудение, звон, рев делали ощутимой,
осязаемой многоэтажную высоту облачного слепого неба, - бронированные
штурмовики и истребители шли, прижатые к земле низкими облаками, а в
облаках и над облаками ревели басами невидимые бомбардировщики.
Немцы в небе над Брестом, русское небо над приволжской степью.
Новиков не думал об этом, не вспоминал, не сравнивал. То, что переживал
он, было значительней воспоминания, сравнения, мысли.
Стало тихо. Люди, ожидавшие тишины, чтобы подать сигнал атаки, и люди,
готовые по сигналу кинуться в сторону румынских позиций, на миг
захлебнулись в тишине.
В тишине, подобной немому и мутному архейскому морю, в эти секунды
определялась точка перегиба кривой человечества.
Как хорошо, какое счастье участвовать в решающей битве за родину. Как
томительно, ужасно подняться перед смертью в рост, не хорониться от
смерти, а бежать ей навстречу. Как страшно погибнуть молоденьким! Жить-то,
жить хочется. Нет в мире желания сильней, чем желание сохранить молодую,
так мало жившую жизнь. Это желание не в мыслях, оно сильнее мысли, оно в
дыхании, в ноздрях, оно в глазах, в мышцах, в гемоглобине крови, жадно
пожирающем кислород. Оно настолько громадно, что ни с чем не сравнимо, его
нельзя измерить. Страшно. Страшно перед атакой. Гетманов шумно и глубоко
вздохнул, посмотрел на Новикова, на полевой телефон, на радиопередатчик.
Лицо Новикова удивило Гетманова, - оно было не тем, каким знал его
Гетманов за все эти месяцы, а знал он его разным: в гневе, в заботе, в
надменности, веселым и хмурым.
Неподавленные румынские батареи одна за другой ожили, били беглым огнем
из глубины в сторону переднего края. Открыли огонь по земным целям мощные
зенитные орудия.
- Петр Павлович, - сильно волнуясь, сказал Гетманов, - время! Где пьют,
там и льют.
Необходимость жертвовать людьми ради дела всегда казалась ему
естественной, неоспоримой не только во время войны.
Но Новиков медлил, он приказал соединить себя с командиром тяжелого
артиллерийского полка Лопатиным, чьи калибры только что работали по
намеченной оси движения танков.
- Смотри, Петр Павлович, Толбухин тебя съест, - и Гетманов показал на
свои ручные часы.
Новиков самому себе, не только Гетманову, не хотел признаться в
стыдном, смешном чувстве.
- Машин много потеряем, машин жалко, - сказал он. - Тридцатьчетверки
красавицы, а тут вопрос нескольких минут, подавим зенитные и
противотанковые батареи - они как на ладони у нас.
Степь дымилась перед ним, не отрываясь, смотрели на него люди, стоявшие
рядом с ним в окопчике; командиры танковых бригад ожидали его
радиоприказа.
Он был охвачен своей ремесленной полковничьей страстью к войне, и его
грубое честолюбие трепетало от напряжения, и Гетманов понукал его, и он
боялся начальства.
И он отлично знал, что сказанные им Лопатину слова не будут изучать в
историческом отделе Генерального штаба, не вызовут похвалы Сталина и
Жукова, не приблизят желаемого им ордена Суворова.
Есть право большее, чем право посылать, не задумываясь, на смерть, -
право задуматься, посылая на смерть.
Новиков исполнил эту ответственность.

viperson.ru

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован