08 ноября 1990
6175

3.26

Штрум вернулся домой, когда все спали. Ему казалось, что он до утра
просидит за столом, переписывая и перечитывая свое покаянное заявление,
решая в сотый раз - идти ли ему завтра в институт.
Во время долгой дороги домой он ни о чем не думал, - ни о слезах на
лестнице, ни о разговоре с Чепыжиным, оборванном внезапным нервным
припадком, ни о страшном для него завтрашнем дне, ни о письме матери,
лежавшем в боковом кармане его пиджака. Молчание ночных улиц подчинило
его, и в его голове все стало пустынным, просматривалось и
простреливалось, как безлюдные просеки ночной Москвы. Он не волновался, не
стыдился своих недавних слез, не страшился своей судьбы, не хотел хорошего
исхода.
Утром Штрум пошел в ванную, но дверь была заперта изнутри.
- Людмила, ты? - спросил он.
Он ахнул, услышав голос Жени.
- Боже мой, как вы здесь очутились, Женечка? - сказал он и от
растерянности глупо спросил: - А Люда знает, что вы приехали?
Она вышла из ванной, и они поцеловались.
- Вы плохо выглядите, - сказал Штрум и добавил: - Это называется
еврейский комплимент.
Она тут же в коридоре сказала ему об аресте Крымова и о цели своего
приезда.
Он был поражен. Но после этого известия приезд Жени стал ему особенно
дорог. Если бы Женя приехала счастливой, занятая мыслями о своей новой
жизни, она бы не показалась ему такой милой, близкой.
Он говорил с ней, расспрашивал ее и все поглядывал на часы.
- Как все это нелепо, как бессмысленно, - говорил он, - вспомните
только мои разговоры с Николаем, он всегда мне вправлял мозги. А теперь! Я
полон ереси, гуляю на свободе, а он, правоверный коммунист, - арестован.
Людмила Николаевна сказала:
- Витя, имей в виду - часы в столовой отстают на десять минут.
Он пробормотал что-то и пошел к себе в комнату, успел, проходя по
коридору, дважды посмотреть на часы.
Заседание ученого совета было назначено на 11 часов утра. Среди
привычных предметов и книг он с какой-то повышенной, близкой к
галлюцинации, четкостью ощущал напряжение и суету, происходящие в
институте. Половина одиннадцатого. Соколов начал снимать халат.
Савостьянов вполголоса говорит Маркову: "Да, видимо, наш сумасшедший решил
не приходить". Гуревич, почесывая толстый зад, поглядел в окно, - к зданию
института подъехал ЗИС, вышел Шишаков в шляпе, в длинном пасторском плаще.
Вслед подъехала машина - молодой Бадьин. Идет по коридору Ковченко. В зале
заседаний уже человек пятнадцать, перелистывают газеты. Они пришли
заранее, зная, что народу будет много, надо занять места получше. Свечин и
секретарь общеинститутского парткома Рамсков "с печатью тайны на челе"
стоят у двери парткома. Старик академик Прасолов в седых кудрях, устремив
взор ввысь, плывет по коридору - он говорит на подобных заседаниях
удивительно подло. Шумно, толпой идут младшие научные сотрудники.
Штрум посмотрел на часы, достал из стола свое заявление, сунул его в
карман, снова посмотрел на часы.
Он может пойти на ученый совет и не каяться, молча присутствовать...
Нет... Если прийти, отмалчиваться не придется, а уж если говорить, то надо
каяться. А не прийти - отрезать себе все дороги...
Скажут - "не нашел в себе смелости... демонстративно противопоставил
себя коллективу... политический вызов... после этого уж следует
разговаривать с ним другим языком..." Он вынул из кармана заявление и тут
же, не читая, положил его обратно в карман. Десятки раз перечитывал он эти
строки: "Я осознал, что, высказав недоверие к партийному руководству, я
совершил поступок, несовместимый с нормами поведения советского человека,
а потому... В своей работе я, не сознавая того, отошел от столбовой дороги
советской науки и невольно противопоставил себя..."
Ему все время хотелось перечитывать это заявление, но едва он брал
заявление в руки, каждая буква казалась ему невыносимо знакомой...
Коммунист Крымов сел, попал на Лубянку. А Штрума с его сомнениями, ужасом
перед жестокостью Сталина, с его разговорами о свободе, бюрократизме, с
нынешней его, политически окрашенной историей давно бы нужно было загнать
на Колыму...
Последние дни его все чаще охватывал страх, казалось, что его арестуют.
Ведь обычно изгнанием с работы дело не ограничивается. Сперва
прорабатывают, потом гонят с работы, потом сажают.
Он снова посмотрел на часы. Зал уже полон. Сидящие поглядывают на
дверь, перешептываются: "Штрум-то не явился..." Кто-то говорит: "Уж
полдень близится, а Виктора все нет". Шишаков занял председательское
место, положил на стол очешник. Возле Ковченко стоит секретарша, принесшая
ему на подпись срочные бумаги.
Нетерпеливое, раздраженное ожидание десятков людей, собравшихся в зале
заседаний, нестерпимо давило на Штрума. Наверное, и на Лубянке, в той
комнате, где сидит специально им интересующийся человек, ждут - неужели не
придет? Он ощущал, видел хмурого человека в Центральном Комитете: так-таки
и не изволил явиться? Он видел знакомых, говорящих женам: "Сумасшедший".
Людмила в душе осуждает его, - Толя отдал жизнь за государство, с которым
Виктор затеял спор во время войны.
Когда он вспоминал, как много среди его родных и родных Людмилы
репрессированных, высланных, он успокаивал себя мыслью: "Но если там
спросят, я скажу - не только такие вокруг меня, вот Крымов - близкий мне
человек, известный коммунист, старый член партии, подпольщик".
Вот тебе и Крымов! Начнут его там спрашивать, он и вспомнит все
еретические разговоры Штрума. Впрочем, Крымов не такой уж близкий ему
человек, - ведь Женя развелась с ним. Да и не было с ним столь уж опасных
разговоров, - ведь до войны у Штрума не возникали особо острые сомнения.
Ох, вот Мадьярова если там спросят!
Десятки, сотни усилий, давлений, толчков, ударов сливались в
равнодействующую, она, казалось, сгибала ребра, расшивала черепные кости.
Бессмысленны слова доктора Штокмана, - силен тот, кто одинок... Где уж
там силен! Воровски оглядываясь, с жалкими, местечковыми ужимками он стал
торопливо повязывать галстук, перекладывать бумаги в карманы нового,
парадного пиджака, надел новые желтые полуботинки.
В тот момент, когда он стоял одетый возле стола, в комнату заглянула
Людмила Николаевна. Она молча подошла к нему, поцеловала, вышла из
комнаты.
Нет, он не станет читать своего казенного покаяния! Он скажет правду,
идущую от сердца: товарищи, друзья мои, я с болью слушал вас, с болью
думал, как могло случиться, что в счастливые дни завоеванного в муках
сталинградского перелома я оказался один, слушаю гневные упреки своих
товарищей, братьев, друзей... я клянусь вам - весь мозг, всю кровь,
силы... Да, да, да, он теперь знал, что скажет... Скорей, скорей, он
поспеет еще... Товарищи... Товарищ Сталин, я жил неверно, надо было дойти
до края бездны, чтобы увидеть во всей глубине свои ошибки. То, что он
скажет, будет идти из самой глубины души! Товарищи, мой сын погиб под
Сталинградом...
Он пошел к двери.
Именно в эту последнюю минуту все окончательно решилось, и осталось
только поскорей доехать до института, оставить в раздевалке пальто, войти
в зал, услышать взволнованный шепот десятков людей, оглядеть знакомые
лица, проговорить: "Я прошу слова, мне хочется сказать товарищам о том,
что я думал и чувствовал в эти дни..."
Но именно в эти минуты медленными движениями он снял пиджак и повесил
его на спинку стула, развязал галстук, свернул его и положил на край
стола, присев, стал расшнуровывать туфли.
Ощущение легкости и чистоты охватило его. Он сидел в спокойной
задумчивости. Он не верил в Бога, но почему-то в эти минуты казалось, -
Бог смотрит на него. Никогда в жизни не испытывал он такого счастливого и
одновременно смиренного чувства. Уже не было силы, способной отнять у него
его правоту.
Он стал думать о матери. Может быть, она была рядом с ним, когда он
безотчетно переменил свое решение. Ведь за минуту до этого он совершенно
искренне хотел выступить с истерическим покаянием. Он не думал о Боге, не
думал о матери, когда непоколебимо ощутил свое окончательное решение. Но
они были рядом с ним, хотя он не думал о них.
"Как мне хорошо, я счастлив", - подумал он.
Он снова представил себе собрание, лица людей, голоса выступающих.
"Как мне хорошо, светло", - снова подумал он.
Никогда, казалось, он не был так серьезен в своих мыслях о жизни, о
близких, в понимании себя, своей судьбы.
Людмила с Женей вошли к нему в комнату. Людмила, увидя его без пиджака,
в носках, с раскрытым воротом рубахи, как-то по-старушечьи ахнула.
- Боже мой, ты не пошел! Что же будет теперь?
- Не знаю, - сказал он.
- Но, может быть, еще не поздно? - сказала она, потом посмотрела на
него и добавила: - Не знаю, не знаю, ты взрослый человек. Но когда решаешь
такие вопросы, надо думать не только о своих принципах.
Он молчал, потом вздохнул.
Женя сказала:
- Людмила!
- Ну, ничего, ничего, - сказала Людмила, - будет, что будет.
- Да, Людочка, - сказал он, - "ивда еще побредем".
Он прикрыл рукой шею и улыбнулся:
- Простите, Женевьева, я без галстука.
Он смотрел на Людмилу Николаевну и Женю, и ему казалось, что только
сейчас он по-настоящему понял, какое серьезное и нелегкое дело - жить на
земле, как значительны отношения с близкими.
Он понимал, что жизнь пойдет по-обычному, и он снова станет
раздражаться, тревожиться по пустякам, сердиться на жену и дочь.
- Знаете что, хватит говорить обо мне, - сказал он, - давайте, Женя, в
шахматы сыграем, помните, как вы мне вкатили два мата подряд.
Они расставили фигуры, и Штрум, которому достались белые, сделал первый
ход королевской пешкой, Женя сказала:
- Николай всегда начинал белыми от короля. Что-то мне сегодня ответят
на Кузнецком?
Людмила Николаевна, нагнувшись, пододвинула под ноги Штруму домашние
туфли. Он, не глядя, пытался попасть ногой в туфлю, и Людмила Николаевна,
ворчливо вздохнув, опустилась на пол, надела ему на ноги туфли. Он
поцеловал ее в голову, рассеянно произнес:
- Спасибо, Людочка, спасибо.
Женя, все не делая первого хода, тряхнула головой.
- Нет, не могу понять. Ведь троцкизм - это старое. Что-то произошло, но
что, что?
Людмила Николаевна, поправляя белые пешки, сказала:
- Я сегодня почти всю ночь не спала. Такой преданный, идейный
коммунист.
- Ты, положим, отлично спала всю ночь, - сказала Женя, - я несколько
раз просыпалась, а ты все похрапывала.
Людмила Николаевна рассердилась:
- Неправда, я буквально не сомкнула глаз.
И, отвечая вслух на мысль, тревожившую ее, сказала мужу:
- Ничего, ничего, лишь бы не арестовали. А если лишат тебя всего, я не
боюсь, - будем продавать вещи, поедем на дачу, буду на базаре продавать
клубнику. Буду преподавать химию в школе.
- Дачу отберут, - сказала Женя.
- Да неужели вы не понимаете, что Николай ни в чем не виноват? - сказал
Штрум. - Не то поколение, мыслит не в той системе координат.
Они сидели над шахматной доской, поглядывали на фигуры, на единственную
пешку, сделавшую единственный ход, и разговаривали.
- Женя, милая, - говорил Виктор Павлович, - вы поступили по совести.
Поверьте, это лучшее, что дано человеку. Я не знаю, что принесет вам
жизнь, но я уверен: сейчас вы поступили по совести; главная беда наша - мы
живем не по совести. Мы говорим не то, что думаем. Чувствуем одно, а
делаем другое. Толстой, помните, по поводу смертных казней сказал: "Не
могу молчать!" А мы молчали, когда в тридцать седьмом году казнили тысячи
невинных людей. И это лучшие молчали! Были ведь и шумно одобрявшие. Мы
молчали во время ужасов сплошной коллективизации. И я думаю - рано мы
говорим о социализме, - он не только в тяжелой промышленности. Он прежде
всего в праве на совесть. Лишать человека права на совесть - это ужасно. И
если человек находит в себе силу поступить по совести, он чувствует такой
прилив счастья. Я рад за вас, - вы поступили по совести.
- Витя, перестань ты проповедовать, как Будда, и сбивать дуру с толку,
- сказала Людмила Николаевна. - При чем тут совесть? Губить себя, мучить
хорошего человека, а какая от этого польза Крымову? Не верю я, что у нее
может быть счастье, когда его выпустят. Он был в полном порядке, когда они
разошлись, - у нее совесть перед ним чиста.
Евгения Николаевна взяла в руку шахматного короля, повертела в воздухе,
поглядела подклеенную к нему суконку и поставила на место.
- Люда, - сказала она, - какое уж тут счастье. Не о счастье я думаю.
Штрум посмотрел на часы. Циферблат показался ему спокойным, стрелки
сонными, мирными.
- Сейчас там прения в разгаре. Клянут меня вовсю, но у меня ни обиды,
ни злобы.
- А я бы физиономии набила всем бесстыдникам, - сказала Людмила, - то
называют тебя надеждой науки, то плюют на тебя. Ты, Женя, когда пойдешь на
Кузнецкий?
- К четырем.
- Я накормлю тебя обедом, потом уж пойдешь.
- Что же у нас на обед сегодня? - сказал Штрум и, улыбаясь, добавил: -
Знаете, о чем я вас попрошу, дамочки?
- Знаю, знаю. Хочешь поработать, - сказала Людмила Николаевна, вставая.
- Другой бы на стены лез в такой день, - сказала Женя.
- Это моя слабость, а не сила, - сказал Штрум, - вот вчера Дэ Пэ много
говорил со мной о науке. Но у меня другой взгляд, другая точка. Вот так,
как у Толстого было: он сомневался, мучился, нужна ли людям литература,
нужны ли людям книги, которые он пишет.
- Ну, знаешь, - сказала Людмила, - ты раньше напиши в физике "Войну и
мир".
Штрум ужасно смутился.
- Да-да, Людочка, ты права, зарапортовался, - пробормотал он и невольно
с упреком посмотрел на жену. - Господи, и в такие минуты нужно
подчеркивать каждое мое неверное слово.
Снова он остался один. Он перечитывал сделанные им накануне записи и
одновременно думал о сегодняшнем дне. Почему ему стало приятно, когда
Людмила и Женя ушли из комнаты? У него в их присутствии возникло ощущение
собственной фальшивости. В его предложении играть в шахматы, в его желании
работать была фальшь. Видимо, и Людмила почувствовала это, назвав его
Буддой. И он, произнося свою похвалу совести, ощущал, как фальшиво,
деревянно звучит его голос. Боясь, что его заподозрят в любовании собой,
он старался вести будничные разговоры, но в этой подчеркнутой будничности,
как и в проповеди с амвона, тоже была своя фальшь.
Беспокойное, неясное чувство тревожило его, он не мог понять: чего-то
не хватает ему.
Несколько раз он вставал, подходил к двери, прислушивался к голосам
жены и Евгении Николаевны.
Ему не хотелось знать, что говорили на собрании, кто выступал с
особенной нетерпимостью и злобой, какую резолюцию заготовили. Он напишет
коротенькое письмо Шишакову - он заболел и не сможет ходить в ближайшие
дни в институт. А в дальнейшем необходимости в этом не будет. Он всегда
готов быть полезен в той мере, в какой может. Вот, собственно, и все.
Почему он так боялся в последнее время ареста? Ведь он ничего не сделал
такого. Болтал. Да, собственно, не так уж и болтал. Там-то знают.
Но чувство беспокойства не проходило, он нетерпеливо поглядывал на
дверь. Может быть, ему хочется есть? С лимитом, вероятно, придется
проститься. С знаменитой столовой - тоже.
В передней раздался негромкий звонок, и Штрум стремительно выбежал в
коридор, крикнул в сторону кухни:
- Я открою, Людмила.
Он распахнул дверь, и в полутьме передней на него посмотрели
встревоженные глаза Марьи Ивановны:
- Ах, ну вот, - негромко сказала она. - Я знала, что вы не пойдете.
Помогая ей снять пальто, ощущая руками тепло ее шеи и затылка, которое
передалось воротнику пальто, Штрум внезапно догадался, - вот ее он ждал, в
предчувствии ее прихода он прислушивался, поглядывал на дверь.
Он понял это по чувству легкости, радостной естественности, которую
сразу же ощутил, увидев ее. Это, оказывается, ее хотел он встретить, когда
с тяжелой душой возвращался вечерами из института, тревожно всматривался в
прохожих, оглядывал женские лица за окнами трамваев и троллейбусов. И
когда, придя домой, он спрашивал у Людмилы Николаевны: "Никто не
приходил?", - он хотел знать, не приходила ли она. Все это давно уже
существовало... Она приходила, они разговаривали, шутили, она уходила, и
он, казалось, забывал о ней. Она появлялась в его памяти, когда он
разговаривал с Соколовым, когда Людмила Николаевна передавала ему привет
от нее. Она, казалось, не существовала помимо тех минут, когда он видел ее
или говорил о том, какая она милая женщина. Иногда, желая подразнить
Людмилу, он говорил, что ее подруга не читала Пушкина и Тургенева.
Он гулял с ней в Нескучном саду, и ему было приятно смотреть на нее,
ему нравилось, что она легко, сразу, никогда не ошибаясь, понимает его,
его трогало детское выражение внимания, с которым она слушала его. Потом
они простились, и он перестал думать о ней. Потом он вспомнил о ней, идя
по улице, и снова забыл.
И вот сейчас он ощутил, что она не переставала быть с ним, ему только
казалось, что ее нет. Она была с ним и тогда, когда он не думал о ней. Он
не видел ее, не вспоминал ее, а она продолжала быть с ним. Он без мысли о
ней ощущал, что ее нет рядом, не понимал, что он постоянно, даже не думая
о ней, встревожен ее отсутствием. А в этот день, когда он по-особому
глубоко понимал и себя и людей, живших свою жизнь рядом с его жизнью,
всматриваясь в ее лицо, он понял свое чувство к ней. Он радовался, видя
ее, тому, что постоянное томящее ощущение ее отсутствия вдруг прерывается.
Ему становится легко оттого, что она с ним, и он перестает бессознательно
ощущать, что ее нет с ним. Он в последнее время всегда чувствовал себя
одиноким. Он ощущал свое одиночество, разговаривая с дочерью, друзьями,
Чепыжиным, женой. Но стоило ему увидеть Марью Ивановну, чувство
одиночества исчезало.
И это открытие не поразило его, - оно было естественно и бесспорно. Как
это месяц назад, два месяца назад, еще живя в Казани, он не понимал
простого и бесспорного?
И, естественно, в день, когда он особенно сильно ощущал ее отсутствие,
его чувство вырвалось из глубины на поверхность и стало достоянием его
мысли.
И так как невозможно было скрывать от нее что бы то ни было, он тут же
в передней, хмурясь и глядя на нее, сказал:
- Я все время думал, что голоден, как волк, и все смотрел на дверь,
скоро ли позовут обедать, а оказалось, я ждал - скоро ли придет Марья
Ивановна.
Она ничего не сказала, казалось, не расслышала и прошла в комнату.
Она сидела на диване рядом с Женей, с которой ее познакомили, и Виктор
Павлович переводил глаза с лица Жени на лицо Марьи Ивановны, потом на
Людмилу.
Как красивы были сестры! В этот день лицо Людмилы Николаевны казалось
особенно хорошо. Суровость, портившая его, отступила. Ее большие светлые
глаза смотрели мягко, с грустью.
Женя поправила волосы, видимо, чувствуя на себе взгляд Марьи Ивановны,
и та сказала:
- Простите меня, Евгения Николаевна, но я не представляла себе, что
женщина может быть так красива. Я никогда не видела такого лица, как ваше.
Сказав это, она покраснела.
- Вы поглядите, Машенька, на ее руки, пальцы, - сказала Люд" мила
Николаевна, - а шея, а волосы.
- А ноздри, ноздри, - сказал Штрум.
- Да что я вам, кабардинская кобыла? - сказала Женя. - Нужно мне это
все.
- Не в коня корм, - сказал Штрум, и хотя не совсем было ясно, что
значат его слова, они вызвали смех.
- Витя, а ты-то есть хочешь? - сказала Людмила Николаевна.
- Да-да, нет-нет, - сказал он и увидел, как снова покраснела Марья
Ивановна. Значит, она слышала сказанные им в передней слова.
Она сидела, словно воробушек, серенькая, худенькая, с волосами,
зачесанными, как у народных учительниц, над невысоким выпуклым лбом, в
вязаной, заштопанной на локтях кофточке, каждое слово, сказанное ею,
казалось Штруму, было полно ума, деликатности, доброты, каждое движение
выражало грацию, мягкость.
Она не заговаривала о заседании ученого совета, расспрашивала о Наде,
попросила у Людмилы Николаевны "Волшебную гору" Манна, спрашивала Женю о
Вере и о ее маленьком сыне, о том, что пишет из Казани Александра
Владимировна.
Штрум не сразу, не вдруг понял, что Марья Ивановна нашла единственно
верный ход разговора. Она как бы подчеркивала, что нет силы, способной
помешать людям оставаться людьми, что само могучее государство бессильно
вторгнуться в круг отцов, детей, сестер и что в этот роковой день ее
восхищение людьми, с которыми она сейчас сидит, в том и выражается, что их
победа дает им право говорить не о том, что навязано извне, а о том, что
существует внутри.
Она правильно угадала, и, когда женщины говорили о Наде и о Верином
ребенке, он сидел молча, чувствовал, как свет, что зажегся в нем, горит
ровно и тепло, не колеблется и не тускнеет.
Ему казалось, что очарование Марьи Ивановны покорило Женю. Людмила
Николаевна пошла на кухню, и Марья Ивановна отправилась ей помогать.
- Какой прелестный человек, - задумчиво сказал Штрум.
Женя насмешливо окликнула его:
- Витька, а Витька?
Он опешил от неожиданного обращения, - Витькой его не называли уже лет
двадцать.
- Барынька влюблена в вас, как кошка, - сказала Женя.
- Что за глупости, - сказал он. - И почему барынька? Меньше всего она
барынька. Людмила ни с одной женщиной не дружила. А с Марьей Ивановной у
нее настоящая дружба.
- А у вас? - насмешливо спросила Женя.
- Я серьезно говорю, - сказал Штрум.
Она, видя, что он сердится, посмеиваясь, смотрела на него.
- Знаете что, Женечка? Ну вас к черту, - сказал он.
В это время пришла Надя. Стоя в передней, она быстро спросила:
- Папа пошел каяться?
Она вошла в комнату. Штрум обнял ее и поцеловал.
Евгения Николаевна повлажневшими глазами оглядывала племянницу.
- Ну, ни капли нашей славянской крови в ней нет, - сказала она. -
Совершенно иудейская девица.
- Папины гены, - сказала Надя.
- Ты моя слабость, Надя, - сказала Евгения Николаевна. - Вот как Сережа
у бабушки, так ты для меня.
- Ничего, папа, мы прокормим тебя, - сказала Надя.
- Кто это - мы? - спросил Штрум. - Ты со своим лейтенантом? Помой руки
после школы.
- С кем это мама там разговаривает?
- С Марьей Ивановной.
- Тебе нравится Марья Ивановна? - спросила Евгения Николаевна.
- По-моему, это лучший человек в мире, - сказала Надя, - я бы на ней
женилась.
- Добрая, ангел? - насмешливо спросила Евгения Николаевна.
- А вам, тетя Женя, она не понравилась?
- Я не люблю святых, в их святости бывает скрыта истерия, - сказала
Евгения Николаевна. - Предпочитаю им открытых стерв.
- Истерия? - спросил Штрум.
- Клянусь, Виктор, это вообще, я не о ней.
Надя пошла на кухню, а Евгения Николаевна сказала Штруму:
- Жила я в Сталинграде, был у Веры лейтенант. Вот и у Нади появился
знакомый лейтенант. Появился и исчезнет! Так легко они гибнут. Витя, так
это печально.
- Женечка, Женевьева, - спросил Штрум, - вам действительно не
понравилась Марья Ивановна?
- Не знаю, не знаю, - торопливо сказала она, - есть такой женский
характер - якобы податливый, якобы жертвенный. Такая женщина не скажет: "Я
сплю с мужиком, потому что мне хочется этого", а она скажет: "Таков мой
долг, мне его жалко, я принесла себя в жертву". Эти бабы спят, сходятся,
расходятся потому, что им того хочется, но говорят они совсем по-другому:
"Это было нужно, так велел долг, совесть, я отказалась, я пожертвовала". А
ничем она не жертвовала, делала, что хотела, и самое подлое, что эти дамы
искренне сами верят в свою жертвенность. Таких я терпеть не могу! И знаете
почему? Мне часто кажется, что я сама из этой породы.
За обедом Марья Ивановна сказала Жене:
- Евгения Николаевна, если разрешите, я могу пойти вместе с вами. У
меня есть печальный опыт в этих делах. Да и вдвоем как-то легче.
Женя, смутившись, ответила:
- Нет-нет, спасибо большое, уж эти дела надо делать в одиночку. Тут
тяжесть ни с кем не разделишь.
Людмила Николаевна искоса посмотрела на сестру и, как бы объясняя ей
свою откровенность с Марьей Ивановной, сказала:
- Вот вбила себе Машенька в голову, что она тебе не понравилась.
Евгения Николаевна ничего не ответила.
- Да-да, - сказала Марья Ивановна. - Я чувствую. Но вы меня простите,
что я это говорила. Ведь - глупости. Какое вам дело до меня. Напрасно
Людмила Николаевна сказала. А теперь получилось, точно я напрашиваюсь,
чтобы вы изменили свое впечатление. А я так просто. Да и вообще...
Евгения Николаевна неожиданно для себя совершенно искренне сказала:
- Да что вы, милая вы, да что вы. Я ведь в таком расстройстве чувств,
вы меня простите. Вы хорошая.
Потом, быстро поднявшись, она сказала:
- Ну, дети мои, как мама говорит: "Мне пора!"
viperson.ru

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован