08 ноября 1990
4896

3.35

К вечеру потеплело, выпал снег и прикрыл копоть и грязь войны. Бах в
темноте обходил укрепления переднего края. Легкая белизна по-рождественски
поблескивала при вспышках выстрелов, а от сигнальных ракет снег то
розовел, то сиял нежной мерцающей зеленью.
При этих вспышках каменные хребты, пещеры, застывшие волны кирпича,
сотни заячьих тропинок, вновь прочерченных там, где люди должны были есть,
ходить в отхожее место, ходить за минами и патронами, тащить в тыл
раненых, засыпать тела убитых, - все казалось поразительным, особенным. И
одновременно все казалось совершенно привычным, будничным.
Бах подошел к месту, которое простреливалось русскими, засевшими в
развалинах трехэтажного дома, - оттуда доносился звук гармошки и тягучее
пение противника.
Из пролома в стене открывался обзор советского переднего края, были
видны заводские цехи, замерзшая Волга.
Бах окликнул часового, но не расслышал его слов: внезапно взорвался
фугас, и мерзлая земля забарабанила по стене дома; это скользивший на
малой высоте "русс-фанер" с выключенным мотором уронил бомбу-сотку.
- Хромая русская ворона, - сказал часовой и показал на темное зимнее
небо.
Бах присел, оперся локтем о знакомый каменный выступ и огляделся.
Легкая розовая тень, дрожавшая на высокой стене, показывала, что русские
топят печку, труба раскалилась и тускло светилась. Казалось, что в русском
блиндаже солдаты жуют, жуют, жуют, шумно глотают горячий кофе.
Правее, в том месте, где русские окопы сближались с немецкими,
слышались негромкие неторопливые удары металла по мерзлой земле.
Не вылезая из земли, русские медленно, но беспрерывно двигали свой окоп
в сторону немцев. В этом движении в мерзлой, каменной земле заключалась
тупая могучая страсть. Казалось, двигалась сама земля.
Днем унтер-офицер донес Баху, что из русского окопа бросили гранату, -
она разбила трубу ротной печки и насыпала в окоп всякой дряни.
А перед вечером русский в белом полушубке, в теплой новой шапке
вывалился из окопа и закричал матерную брань, погрозил кулаком.
Немцы не стреляли - инстинктом поняли, что дело организовано самими
солдатами.
Русский закричал:
- Эй, курка, яйки, русь буль-буль?
Тогда из окопа вылез серо-голубой немец и не очень громко, чтобы не
слышали в офицерском блиндаже, крикнул:
- Эй, русь, не стреляй голову. Матку видать надо. Бери автомат, дай
шапку.
Из русского окопа ответили одним словом, да притом еще очень коротким.
Хотя слово было русское, но немцы его поняли и рассердились.
Полетела граната, она перемахнула через окоп и взорвалась в ходе
сообщения. Но это уже никого не интересовало.
Об этом также доложил Баху унтер-офицер Айзенауг, и Бах сказал:
- Ну и пусть кричат. Ведь никто не перебежал.
Но тогда унтер-офицер, дыша на Баха запахом сырой свеклы, доложил, что
солдат Петенкофер каким-то образом организовал с противником товарообмен,
- у него появился в мешке пиленый сахар и русский солдатский хлеб. Он взял
у приятеля бритву на комиссию и обещал за нее кусок сала и две пачки
концентрата, оговорил для себя сто пятьдесят грамм сала комиссионных.
- Чего же проще, - сказал Бах, - пригоните его ко мне.
Но, оказывается, в первой половине дня Петенкофер, выполняя задание
командования, пал смертью храбрых.
- Так что ж вы от меня хотите? - сказал Бах. - Вообще между немецким и
русским народом давно велась торговля.
Но Айзенауг не был склонен к шутке, - с незаживающим ранением,
полученным во Франции в мае сорокового года, его два месяца назад
доставили в Сталинград на самолете из Южной Германии, где он служил в
полицейском батальоне. Всегда голодный, промерзший, съедаемый вшами и
страхом, он был лишен юмора.
Вот там, где едва белело расплывчатое, трудно различимое во мраке
каменное кружево городских домов, Бах начал свою сталинградскую жизнь.
Черное сентябрьское небо в крупных звездах, мутная волжская вода,
раскаленные после пожара стены домов, а дальше степи русского юго-востока,
граница азиатской пустыни.
В темноте тонули дома западных предместий города, выступали развалины,
покрытые снегом, - его жизнь...
Зачем он написал из госпиталя это письмо маме? Вероятно, мама показала
его Губерту! Зачем он вел разговоры с Ленардом?
Зачем у людей есть память, иногда хочется умереть, перестать помнить.
Надо же ему было перед самым окружением принять пьяное безумие за истину
жизни, совершить то, чего он не совершал в трудные долгие годы.
Он не убивал детей и женщин, никого не арестовывал. Но он сломал
хрупкую плотину, отделявшую чистоту его души от мглы, клокотавшей вокруг.
И кровь лагерей и гетто хлынула на него, подхватила, понесла, и уж не
стало грани между ним и тьмой, он стал частью этой тьмы.
Что же это произошло с ним, - бессмысленность, случай или то законы его
души?
viperson.ru

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован