08 ноября 1990
5363

3.39

Бах лежал на нарах за ситцевой занавеской в тесном закуте подвала. На
плече его лежала голова спящей женщины. Лицо ее от худобы казалось
одновременно детским и увядшим. Бах глядел на ее худую шею и грудь,
белевшую из серой грязной сорочки. Тихо, медленно, чтобы не разбудить
женщину, он поднес к губам ее растрепанную косу. Волосы пахли, они были
живыми, упругими и теплыми, словно и в них текла кровь.
Женщина открыла глаза.
Практичная баба, иногда беспечная, ласковая, хитрая, терпеливая,
расчетливая, покорная и вспыльчивая. Иногда она казалась дурой,
подавленной, всегда угрюмой, иногда она напевала, и сквозь русские слова
проступали мотивы "Кармен" и "Фауста".
Он не интересовался, кем была она до войны. Он приходил к ней когда ему
хотелось к ней прийти, а когда ему не хотелось с ней спать, Бах не
вспоминал ее, не тревожился, - сыта ли она, не убил ли ее русский снайпер.
Однажды он вытащил из кармана случайно оказавшуюся у него галету и дал ей,
- она обрадовалась, а потом подарила эту галету старухе, жившей рядом с
ней. Это тронуло его, но он, идя к ней, почти всегда забывал захватить
что-нибудь съестное.
Имя у нее было странное, не похожее на европейские имена, - Зина.
Старуху, жившую рядом с ней, Зина, видимо, не знала до войны. Это была неприятная бабушка, льстивая и злая, невероятно неискренняя, охваченная
бешеной страстью питания. Вот и сейчас она методично стучала первобытным
деревянным пестом в деревянной ступе, толкла горелые, облитые керосином, черные зерна пшеницы.
Солдаты после окружения стали лазить в подвалы к жителям, - раньше
солдаты не замечали жителей, теперь же оказалось множество дел в подвалах
- стирка без мыла с золой, кушанья из отбросов, починки, штопки. Главными
людьми в подвалах оказались старухи. Но солдаты ходили не только к
старухам.
Бах считал, что о его приходах в подвал никто не знает. Но однажды,
сидя на нарах у Зины и держа ее руки в своих руках, он услышал за
занавеской родную речь, и показавшийся ему знакомым голос сказал:
- Не лезь за эту занавеску, там фрейляйн обер-лейтенанта.
Сейчас они лежали рядом и молчали. Вся его жизнь - друзья, книги, его
роман с Марией, его детство, все, что связывало его с городом, в котором
он родился, со школой и университетом, грохот русского похода, все не
значило... Все это оказалось дорогой к этим нарам, слаженным из
полуобожженной двери... Ужас охватил его от мысли, что он может потерять
эту женщину, он нашел ее, он пришел к ней, все, что творилось в Германии,
в Европе, служило тому, чтобы он встретил ее... Раньше он не понимал
этого, он забывал ее, она казалась ему милой именно потому, что ничего
серьезного его с ней не связывало. Ничего не было в мире, кроме нее, все
утонуло в снегу... было это чудное лицо, немного приподнятые ноздри,
странные глаза и это, сводящее с ума, детское беспомощное выражение,
соединенное с усталостью. Она в октябре нашла его в госпитале, пешком
пришла к нему, и он не хотел видеть ее, не вышел к ней.
Она видела - он не был пьян. Он стал на колени, он целовал ее руки, он
стал целовать ее ноги, потом приподнял голову, прижался лбом и щекой к ее
коленям, он говорил быстро, страстно, но она не понимала его, и он знал,
что она не понимает его, - ведь они знали лишь ужасный язык, которым
говорили в Сталинграде солдаты.
Он знал, что движение, которое привело его к этой женщине, теперь
оторвет ее от него, разлучит их навек. Он, стоя на коленях, обнимал ее
ноги и смотрел ей в глаза, и она вслушивалась в его быстрые слова, хотела
понять, угадать, что говорит он, что происходит с ним.
Она никогда не видела немца с таким выражением лица, думала, что только
у русских могут быть такие страдающие, молящие, ласковые, безумные глаза.
Он говорил ей, что здесь, в подвале, целуя ее ноги, он впервые, не с
чужих слов, а кровью сердца понял любовь. Она дороже ему его прошлого,
дороже матери, дороже Германии, его будущей жизни с Марией... Он полюбил
ее. Стены, воздвигнутые государствами, расовая ярость, огневой вал тяжелой
артиллерии ничего не значат, бессильны перед силой любви... И он
благодарен судьбе, которая накануне гибели дала ему это понимание.
Она не понимала его слов, она знала только: "Хальт, ком, бринг,
шнеллер". Она слышала только: "Даешь, капут, цукер, брот, катись,
проваливай".
Но она догадывалась о том, что происходит с ним, она видела его
смятение. Голодная, легкомысленная любовница немецкого офицера со
снисходительной нежностью видела его слабость. Она понимала, что судьба
разлучит их, и она была спокойней его. Теперь, видя его отчаяние, она
ощутила, что связь ее с этим человеком превращается во что-то, поразившее
ее своей силой и глубиной. Она расслышала это в его голосе, ощутила в его
поцелуях, в его глазах.
Она задумчиво гладила Баха по волосам, а в ее хитрой головке поднялось
опасение, как бы эта неясная сила не захватила ее, не завертела, не
погубила... А сердце билось, билось и не хотело слушать хитрый,
предупреждавший ее, стращавший голос.

viperson.ru

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
Эксклюзив
Exclusive 290х290

ВСЕЛЕННАЯ ДЛЯ БОЛЬШИХ И МАЛЕНЬКИХ

12 мая 2021 года
119

Публикации

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован