07 ноября 1990
5153

3.4

Николай Григорьевич вышел из легковой машины и оглядел серое лубянское
ущелье. В голове шумело от многочасового рева аэропланных моторов, от
мелькавших сжатых и несжатых полей, речушек, лесов, от мелькания отчаяния,
уверенности и неуверенности.
Дверь открылась, и он вошел в рентгеновское царство душного казенного
воздуха и бешеного казенного света - вступил в жизнь, шедшую вне войны,
помимо войны, над войной.
В пустой душной комнате при прожекторно ярком свете ему велели
раздеться догола, и, пока вдумчивый человек в халате ощупывал его тело,
Крымов, подергиваясь, думал, что методичному движению не знающих стыда
пальцев не могли помешать гром и железо войны...
Мертвый красноармеец, в чьем противогазе лежала написанная перед атакой
записка: "Убит за счастливую советскую жизнь, дома остались - жена,
шестеро детей", обгоревший смолянисто-черный танкист с клочьями волос,
прилипших к молодой голове, многомиллионное народное войско, шедшее
болотами и лесами, бившее из пушек, из пулеметов...
А пальцы делали свое дело, уверенно, спокойно, а под огнем кричал
комиссар Крымов: "Что ж, товарищ Генералов, не хотите защищать Советскую
родину!"
- Повернитесь, нагнитесь, отставьте ногу.
Потом, одетый, он фотографировался с расстегнутым воротом гимнастерки,
с мертвым и живым лицом анфас и в профиль.
Потом он с непристойной старательностью отжимал отпечаток своих пальцев
на листе бумаги. Потом хлопотливый работник срезал пуговицы с его штанов и
отбирал поясной ремень.
Потом он поднимался в ярко освещенном лифте, шел по ковровой тропинке
длинным, пустым коридором мимо дверей с круглыми глазками. Палаты
хирургической клиники, хирургия рака. Воздух был теплый, казенный,
освещенный бешеным электрическим светом. Рентгеновский институт социальной
диагностики...
"Кто же меня посадил?"
В этом душном, слепом воздухе трудно было думать. Сон, явь, бред,
прошлое, будущее схлестнулись. Он терял ощущение самого себя... Была ли у
меня мать? Может быть, мамы не было. Женя стала безразлична. Звезды меж
вершинами сосен, донская переправа, зеленая немецкая ракета, пролетарии
всех стран, соединяйтесь, за каждой дверью люди, умру коммунистом, где
сейчас Михаил Сидорович Мостовской, голова шумит, неужели Греков стрельнул
в меня, кучерявый Григорий Евсеевич, председатель Коминтерна, шел этим
коридором, какой трудный, тесный воздух, какой проклятый прожекторный
свет... Греков стрелял в меня, особист врезал в зубы, немцы стреляли в
меня, что день грядущий мне готовит, клянусь вам, я ни в чем не виноват,
надо бы отлить, славные старики пели в Октябрьскую годовщину у
Спиридонова, ВЧК, ВЧК, ВЧК, Дзержинский был хозяином этого дома, Генрих
Ягода да еще Менжинский, а потом уж маленький, с зелеными глазами
питерский пролетарий Николай Иванович, сегодня ласковый и умный Лаврентий
Павлович, как же, как же, встречались, аллаверды к вам, как это мы пели:
"Вставай, пролетарий, за дело свое", я ни в чем не виноват, отлить надо
бы, неужели меня расстреляют...
Как странно идти по прямому, стрелой выстреленному коридору, а жизнь
такая путаная, тропка, овраги, болотца, ручейки, степная пыль, несжатый
хлеб, продираешься, обходишь, а судьба прямая, струночкой идешь, коридоры,
коридоры, в коридорах двери...
Крымов шел размеренно, не быстро и не медленно, словно часовой шагал не
сзади него, а впереди него.
С первых минут в лубянском доме пришло новое.
"Геометрическое место точек", - подумал он, выдавливая отпечаток
пальца, и не понял, почему так подумал, хотя именно эта мысль и выражала
то новое, что пришло к нему.
Новое ощущение произошло оттого, что он терял себя. Если бы он попросил
воды, ему бы дали напиться, если б он внезапно упал с сердечным припадком,
врач сделал бы ему нужный укол. Но он уже не был Крымовым, он ощутил это,
хотя и не понимал этого. Он уже не был товарищем Крымовым, который,
одеваясь, обедая, покупая билет в кино, думая, ложась спать, постоянно
ощущал себя самим собой. Товарищ Крымов отличался от всех людей и душой, и
умом, и дореволюционным партийным стажем, и статьями, напечатанными в
журнале "Коммунистический Интернационал", и разными привычками и
привычечками, повадками, интонациями голоса в разговорах с комсомольцами
либо секретарями московских райкомов, рабочими, старыми партийными
друзьями, просителями. Его тело было подобием человеческого тела, его
движения, мысли были подобны человеческим движениям и мыслям, но суть
товарища Крымова-человека, его достоинство, свобода ушли.
Его ввели в камеру - прямоугольник с начищенным паркетным полом, с
четырьмя койками, застеленными туго, без складок натянутыми одеялами, и он
мгновенно ощутил: три человека посмотрели с человеческим интересом на
четвертого человека.
Они были людьми, плохими ли, хорошими, он не знал, были ли они
враждебны или безразличны к нему, он не знал, но хорошее, плохое,
безразличное, что исходило от них и шло к нему, было человеческим.
Он сел на койку, указанную ему, и трое сидевших на койках с открытыми
книгами на коленях молча смотрели на него. И то дивное, драгоценное, что
он, казалось, терял, - вернулось.
Один был массивный, лобастый, с бугристой мордой, с массой седых и не
седых, по-бетховенски спутанных, курчавых волос над низким, мясистым лбом.
Второй - старик с бумажно белыми руками, с костяным лысым черепом и
лицом, словно барельеф, отпечатанный на металле, словно в его венах и
артериях тек снег, а не кровь.
Третий, сидевший на койке рядом с Крымовым, был милый, с красным пятном
на переносице от недавно снятых очков, несчастный и добрый. Он показал
пальцем на дверь, едва заметно улыбнулся, покачал головой, и Крымов понял,
- часовой смотрел в глазок, и надо было молчать.
Первым заговорил человек со спутанными волосами.
- Ну что ж, - сказал он лениво и добродушно, - позволю себе от имени
общественности приветствовать вооруженные силы. Откуда вы, дорогой
товарищ?
Крымов смущенно усмехнулся, сказал:
- Из Сталинграда.
- Ого, приятно видеть участника героической обороны. Добро пожаловать в
нашу хату.
- Вы курите? - быстро спросил белолицый старик.
- Курю, - ответил Крымов.
Старик кивнул, уставился в книгу.
Тогда милый близорукий сосед сказал:
- Дело в том, что я подвел товарищей, сообщил, что не курю, и на меня
не дают табаку.
Он спросил:
- Вы давно из Сталинграда?
- Сегодня утром там был.
- Ого-го, - сказал великан, - "Дугласом"?
- Так точно, - ответил Крымов.
- Расскажите, как Сталинград? На газеты мы не успели подписаться.
- Кушать хотите, верно? - спросил милый и близорукий. - А мы уж
ужинали.
- Я есть не хочу, - сказал Крымов, - а Сталинград немцам не взять.
Теперь это совершенно ясно.
- Я в этом был всегда уверен, - сказал великан, - синагога стояла и
будет стоять.
Старик громко захлопнул книгу, спросил у Крымова:
- Вы, очевидно, член Коммунистической партии?
- Да, коммунист.
- Тише, тише, говорите только шепотом, - сказал милый и близорукий.
- Даже о принадлежности к партии, - сказал великан.
Его лицо казалось Крымову знакомо, и он вспомнил его: это знаменитый
московский конферансье. Когда-то Крымов был с Женей на концерте в Колонном
зале и видел его на сцене. Вот и встретились.
В это время открылась дверь, заглянул часовой и спросил:
- Кто на "кэ"?
Великан ответил:
- Я на "кэ", Каценеленбоген.
Он поднялся, причесал пятерней свои лохматые волосы и неторопливо пошел
к двери.
- На допрос, - шепнул милый сосед.
- А почему - "на кэ"?
- Это правило. Позавчера часовой вызывал его: "Кто тут Каценеленбоген
на "кэ"? Очень смешно. Чудак.
- Да, обсмеялись, - сказал старик.
"А ты-то за что сюда попал, старый бухгалтер? - подумал Крымов. - И я
на "кэ".
Арестованные стали укладываться спать, а бешеный свет продолжал гореть,
и Крымов кожей чувствовал, что некто наблюдает в глазок за тем, как он
разворачивает портянки, подтягивает кальсоны, почесывает грудь. Этот свет
был особый, он горел не для людей в камере, а для того, чтобы их лучше
было видно. Если бы их удобней было наблюдать в темноте, их бы держали в
темноте.
Старик бухгалтер лежал, повернувшись лицом к стене. Крымов и его
близорукий сосед разговаривали шепотом, не глядя друг на друга, прикрыв
рот ладонью, чтобы часовой не видел, как шевелятся их губы.
Время от времени они поглядывали на пустую койку, - как-то острит
сейчас конферансье на допросе.
Сосед шепотом сказал:
- Все мы в камере стали зайцами, зайками. Это как в сказке: волшебник
прикоснулся к людям, и они обратились в ушастых.
Он стал рассказывать о соседях.
Старик был не то эсером, не то эсдеком, не то меньшевиком, фамилию его
- Дрелинг - Николай Григорьевич где-то когда-то слышал. Дрелинг просидел в
тюрьмах, политизоляторах и лагерях больше двадцати лет, приближался к
срокам, достигнутым шлиссельбуржцами Морозовым, Новорусским, Фроленко и
Фигнер. Сейчас его привезли в Москву в связи с новым заведенным на него
делом, - он в лагере задумал читать лекции по аграрному вопросу
раскулаченным.
Конферансье имел такой же длительный лубянский стаж, как и Дрелинг,
двадцать с лишним лет назад начал работать при Дзержинском в ВЧК, потом
работал при Ягоде в ОГПУ, при Ежове в Наркомвнуделе, при Берии в Наркомате
госбезопасности. Он работал то в центральном аппарате, то возглавлял
огромные лагерные строительства.
Ошибся Крымов и в отношении своего собеседника Боголеева. Совслуж
оказался искусствоведом, экспертом музейного фонда, сочинителем никогда не
публикованных стихов, - писал Боголеев несозвучно эпохе.
Боголеев снова сказал шепотом:
- А теперь, понимаете, все, все исчезло, и стал из меня братик-кролик.
Как дико, страшно, ведь в мире ничего не было, кроме форсирования Буга,
Днепра, кроме Пирятинского окружения и Овручских болот, Мамаева кургана,
Купоросной балки, дома "шесть дробь один", политдонесений, убыли
боеприпасов, раненых политруков, ночных штурмов, политработы в бою и на
марше, пристрелки реперов, танковых рейдов, минометов, Генштаба, станковых
пулеметов...
И в том же мире, в то же время ничего не было, кроме ночных следствий,
побудок, поверок, хождений под конвоем в уборную, выданных счетом папирос,
обысков, очных ставок, следователей, решений Особого совещания.
Но было и то, и другое.
Но почему ему казалось естественным, неминуемым, что соседи его,
лишенные свободы, сидели в камере внутренней тюрьмы? И почему диким,
нелепым, немыслимым было то, что он, Крымов, оказался в этой камере, на
этой койке?
Крымову нестерпимо захотелось говорить о себе. Он не удержался и
сказал:
- Меня оставила жена, мне не от кого ждать передачи.
А кровать огромного чекиста была пустой до утра.

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован