12 ноября 1990
5431

3.45

Адъютант Паулюса, полковник Адамс, стоял перед раскрытым чемоданом.
Денщик командующего Риттер, сидя на корточках, перебирал белье,
разложенное на газетах, расстеленных на полу.
Ночью Адамс и Риттер жгли бумаги в кабинете фельдмаршала, сожгли
большую личную карту командующего, которую Адамс считал священной
реликвией войны.
Паулюс всю ночь не спал. Он отказался от утреннего кофе и безучастно
наблюдал за хлопотами Адамса. Время от времени он вставал и ходил по
комнате, переступая через сложенные на полу пачки бумаг, ожидавших
кремации. Карты, наклеенные на холст, горели неохотно, забивали колосники,
и Риттеру приходилось прочищать печь кочергой.
Каждый раз, когда Риттер приоткрывал дверцу печки, фельдмаршал
протягивал к огню руки. Адамс накинул шинель на плечи фельдмаршала. Но
Паулюс нетерпеливо повел плечом, и Адамс снова отнес шинель на вешалку.
Может быть, фельдмаршал видит себя сейчас в сибирском плену, - он стоит
с солдатами перед костром и греет руки, а позади него пустыня и впереди
пустыня.
Адамс сказал фельдмаршалу:
- Я велел Риттеру уложить в ваш чемодан побольше теплого белья, -
Страшный Суд мы себе неправильно представляли в детстве: это не связано с
огнем и горячими углями.
За ночь дважды заходил генерал Шмидт. Телефоны с перерезанными шнурами
молчали.
Начиная с момента окружения, Паулюс ясно понимал, что руководимые им
войска не смогут продолжать борьбу на Волге.
Он видел, что все условия, определявшие его летний успех, -
тактические, психологические, метеорологические, технические, -
отсутствуют, плюсы превратились в минусы. Он обратился к Гитлеру: 6-я
армия должна согласованно с Манштейном прорвать кольцо окружения в
юго-западном направлении, образовать коридор и вывести свои дивизии,
заранее примирившись с тем, что большую часть тяжелого оружия придется
оставить.
Когда Еременко 24 декабря успешно ударил по Манштейну в районе речушки
Мышковка, любому командиру пехотного батальона стало ясно, что
сопротивление в Сталинграде невозможно. Это было не ясно одному лишь
человеку. Он переименовал б-ю армию в форпост фронта, протянувшегося от
Белого моря до Терека, б-я армия была объявлена им "Крепостью Сталинград".
А в штабе 6-й армии говорили, что Сталинград превратился в лагерь
вооруженных военнопленных. Паулюс снова передал радиошифром, что есть
некоторые шансы на прорыв. Он ждал, что последует страшный взрыв ярости,
никто не осмеливался дважды противоречить Верховному Главнокомандующему.
Ему рассказывали, как Гитлер сорвал с груди фельдмаршала Рундштедта
рыцарский крест и что у присутствовавшего при этом Браухича случился
сердечный припадок. С фюрером не следовало шутить.
Тридцать первого января Паулюс наконец получил ответ на свою шифровку,
- ему было присвоено звание фельдмаршала. Он сделал еще одну попытку
доказать свою правоту и получил высший орден Империи - Рыцарский крест с
дубовыми листьями.
Постепенно он осознал, что Гитлер стал обращаться с ним, как с
мертвецом, - это было посмертное присвоение звания фельдмаршала,
посмертное награждение Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Он был нужен
теперь для одного" лишь - для создания трагического образа руководителя
героической обороны. Сотни тысяч людей, находившихся под его
командованием, государственная пропаганда объявила святыми и мучениками.
Они были живы, варили конину, охотились на последних сталинградских собак,
ловили в степи сорок, давили вшей, курили сигареты, в которых бумага была
завернута в бумагу, а в это время государственные радиостанции передавали
в честь подземных героев торжественную траурную музыку.
Они были живы, дули на красные пальцы, сопли текли из их носов, в их
головах сверкали мысли о возможности пожрать, украсть, притвориться
больным, сдаться в плен, погреться в подвале с русской бабой, а в это
время государственные хоры мальчиков и хоры девочек звучали в эфире: "Они
умерли, чтобы жила Германия". Воскреснуть для грешной и чудной жизни они
могли лишь при условии гибели государства.
Все совершалось так, как предсказывал Паулюс.
Он жил с трудным чувством своей правоты, подтвержденной полной, без
изъятия, гибелью его армии. В гибели своей армии он, против воли, находил
томительно-странное удовлетворение, основу для высокой самооценки.
Подавленные, стертые в дни высшего успеха мысли вновь полезли в голову.
Кейтель и Иодль называли Гитлера - божественный фюрер. Геббельс вещал,
что трагедия Гитлера в том, что он не может встретить в войне равного
полководческого гения. А Цейцлер рассказывал, что Гитлер просил его
выпрямить линию фронта, так как она шокирует его эстетическое чувство. А
безумный неврастеничный отказ от наступления на Москву? А внезапное
безволие и приказ прекратить наступление на Ленинград? Его фанатическая
стратегия жесткой обороны основана на страхе потерять престиж.
Теперь все окончательно ясно.
Но именно окончательная ясность и страшна. Он мог не подчиниться
приказу! Конечно, фюрер казнил бы его. Но он бы спас людей. Он видел упрек
во многих глазах.
Мог, мог спасти армию!
Он боялся Гитлера, он боялся за свою шкуру!
Хальб, высший представитель Управления безопасности при штабе армии, на
днях, улетая в Берлин, сказал ему в неясных выражениях, что фюрер оказался
слишком велик даже для такого народа, как немецкий. Да-да, ну, конечно.
Все декламация, все демагогия.
Адамс включил радиоприемник. Из треска разрядов родилась музыка -
Германия отпевала сталинградских покойников. В музыке таилась особая
сила... Может быть, для народа, для будущих битв созданный фюрером миф
значит больше, чем спасение обмороженных и вшивых дистрофиков. Может быть,
логику фюрера не поймешь, читая уставы, составляя боевые расписания и
разглядывая оперативные карты.
А может быть, в ореоле мученичества, которому обрек 6-ю армию Гитлер,
формировалось новое бытие Паулюса и его солдат, их новое участие в будущем
Германии.
Здесь не помогали карандашу логарифмическая линейка и счетные машины.
Здесь действовал странный генерал-квартирмейстер, у него был другой
подсчет, другие резервы.
Адамс, милый, верный Адамс, ведь человеку высшей духовной породы всегда
и неизменно присуще сомнение. Властвуют над миром лишь ограниченные люди,
наделенные непоколебимым чувством своей правоты. Люди высшей породы не
властвуют над государствами, не принимают великих решений.
- Идут! - вскрикнул Адамс. Он приказал Риттеру: "Убрать!" И тот оттащил
в сторону раскрытый чемодан, одернул мундир.
У фельдмаршальских носков, второпях положенных в чемодан, имелись на
пятках дыры, и Риттер затомился, заволновался, не потому, что неразумный и
беспомощный Паулюс наденет рваные носки, а потому, что эти дыры на носках
увидят недобрые русские глаза.
Адамс стоял, положив руки на спинку стула, отвернувшись от двери,
которая сейчас распахнется, спокойно, заботливо и любовно глядя на
Паулюса, - так, подумалось ему, должен вести себя адъютант фельдмаршала.
Паулюс немного откинулся от стола, сжал губы. И в эти минуты фюрер
хотел от него игры, и он готовился играть.
Вот откроется дверь, комната в темном подземелье станет видна людям,
живущим на земле. Прошли боль и горечь, остался страх, что распахнут дверь
не представители советского командования, которые тоже подготовились
играть торжественную сцену, а лихие, привыкшие легко нажимать на спусковой
крючок автомата советские солдаты. И томила тревога перед неизвестным, -
вот кончится сцена и начнется человеческая жизнь - какая, где, - в Сибири,
в московской тюрьме, в лагерном бараке?
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован