07 ноября 1990
4844

3.5

Когда-то, до войны, Крымов ночью проходил по Лубянке и загадывал, что там, за окнами бессонного дома. Арестованные сидели во внутренней тюрьме восемь месяцев, год, полтора, - шло следствие. Потом родные арестованных получали письма из лагерей, и возникали слова - Коми, Салехард, Норильск, Котлас, Магадан, Воркута, Колыма, Кузнецк, Красноярск, Караганда, бухта Нагаево...
Но многие тысячи, попав во внутреннюю тюрьму, исчезали навсегда.
Прокуратура сообщала родным, что эти люди осуждены на десять лет без права
переписки, но заключенных с такими приговорами в лагерях не было. Десять
лет без права переписки, видимо, означало: расстрелян.
В письме из лагеря человек писал, что чувствует себя хорошо, живет в
тепле, и просил, если возможно, прислать чеснока и луку. И родные
объясняли, что чеснок и лук нужны от цинги. О времени, проведенном в
следственной тюрьме, никто никогда в письмах не писал.
Особенно жутко было проходить по Лубянке и Комсомольским переулком в
летние ночи 1937 года.
Пустынно было на душных ночных улицах. Дома стояли темные, с открытыми
окнами, одновременно вымершие и полные людей. В их покое не было покоя. А
в освещенных окнах, закрытых белыми занавесками, мелькали тени, у подъезда
хлопали дверцы машин, вспыхивали фары. Казалось, весь огромный город
скован светящимся стеклянным взором Лубянки. Возникали в памяти знакомые
люди. Расстояние до них не измерялось пространством, это было
существование в другом измерении. Не было силы на земле и силы на небе,
которая могла бы преодолеть эту бездну, равную бездне смерти. Но ведь не в
земле, не под заколоченной крышкой гроба, а здесь, рядом, живой, дышащий,
мыслящий, плачущий, не мертвый же.
А машины все везли новых арестованных, сотни, тысячи, десятки тысяч
людей исчезали за дверьми внутренней тюрьмы, за воротами Бутырской,
Лефортовской тюрем.
На места арестованных приходили новые работники в райкомы, наркоматы, в
военные ведомства, в прокуратуру, в тресты, поликлиники, в
заводоуправления, в месткомы и фабкомы, в земельные отделы, в
бактериологические лаборатории, в дирекцию академических театров, в
авиаконструкторские бюро, в институты, проектирующие гиганты химии и
металлургии.
Случалось, что через короткое время пришедшие взамен арестованных
врагов народа, террористов и диверсантов сами оказывались врагами,
двурушниками, и их арестовывали. Иногда случалось, что люди третьего
призыва тоже были врагами, и их арестовывали.
Один товарищ, ленинградец, шепотом рассказал Крымову, что с ним в
камере сидели три секретаря одного из ленинградских райкомов; каждый вновь
назначенный секретарь разоблачал своего предшественника - врага и
террориста. В камере они лежали рядом, не имея друг к другу злобы и обиды.
Когда-то ночью в это здание вошел Митя Шапошников, брат Евгении
Николаевны. С белым узелком под мышкой, собранным для него женой, -
полотенце, мыло, две пары белья, зубная щетка, носки, три носовых платка.
Он вошел в эти двери, храня в памяти пятизначный номер партийного билета,
свой письменный стол в парижском торгпредстве, международный вагон, где он
по дороге в Крым выяснял отношения с женой, пил нарзан и листал, зевая,
"Золотого осла".
Конечно, Митя ни в чем не был виноват. Но все же посадили Митю, а
Крымова ведь не сажали.
Когда-то по этому ярко освещенному коридору, ведущему из свободы в
несвободу, прошел Абарчук, первый муж Людмилы Шапошниковой. Абарчук шел на
допрос, торопился развеять нелепое недоразумение... И вот проходит пять,
семь, восемь месяцев, и Абарчук пишет "Впервые мысль убить товарища
Сталина подсказал мне резидент германской военной разведки, с которым меня
в свое время связал один из руководителей подполья... разговор состоялся
после первомайской демонстрации на Яузском бульваре, я обещал дать
окончательный ответ через пять дней, и мы условились о новой встрече..."
Удивительная работа совершалась вот за этими окнами, поистине
удивительная. Ведь Абарчук не отвел глаз, когда колчаковский офицер
стрелял в него.
Конечно, его заставили подписать ложные показания на самого себя.
Конечно, Абарчук настоящий коммунист, крепкой, ленинской закалки, он ни в
чем не виноват. Но ведь арестовали, ведь дал показания... А Крымова ведь
не сажали, не арестовывали, не вынуждали давать показаний.
О том, как создавались подобные дела, Крымов слышал. Кое-какие сведения
пришли от тех, кто шепотом говорил ему: "Но помни, если ты хоть одному
человеку - жене, матери - скажешь об этом, я погиб".
Кое-что сообщали те, кто, разгоряченные вином и раздосадованные
самоуверенной глупостью собеседника, вдруг произносили несколько
неосторожных слов и тут же замолкали, а на следующий день как бы между
прочим, позевывая, говорили: "Да, кстати, я, кажется, плел вчера всякую
ерунду, не помнишь? Ну, тем лучше".
Кое-что говорили ему жены друзей, ездившие в лагеря к мужьям на
свидания.
Но ведь все это слухи, болтовня. Ведь с Крымовым ничего подобного не
бывало.
Ну, вот. Теперь его посадили. Невероятное, нелепое, безумное
свершилось. Когда сажали меньшевиков, эсеров, белогвардейцев, попов,
кулацких агитаторов, он никогда, ни разу даже на минуту не задумывался над
тем, что чувствуют эти люди, теряя свободу, ожидая приговора. Он не думал
об их женах, матерях, детях.
Конечно, когда снаряды стали рваться все ближе и ближе, калечить своих,
а не врагов, он уже не был равнодушен, - сажали не врагов, а советских
людей, членов партии.
Конечно, когда посадили нескольких человек, особенно близких ему, людей
его поколения, которых он считал большевиками-ленинцами, он был потрясен,
не спал ночью, стал задумываться над тем, есть ли у Сталина право лишать
людей свободы, мучить, расстреливать их. Он думал о тех страданиях,
которые переживают они, о страданиях их жен, матерей. Ведь то были не
кулаки, не белогвардейцы, а люди - большевики-ленинцы!
И все же он успокаивал себя - как-никак Крымова-то не посадили, не
выслали, он не подписывал на себя, не признавал ложных обвинений.
Ну вот. Теперь Крымова, большевика-ленинца, посадили. Теперь не было
утешений, толкований, объяснений. Свершилось.
Кое-что он уже узнал. Зубы, уши, ноздри, пах голого человека
становились предметом обыска. Потом человек шел по коридору, жалкий и
смешной, поддерживая свои сползавшие штаны и подштанники со споротыми
пуговицами. У близоруких забирали очки, и они беспокойно щурились, терли
глаза. Человек входил в камеру и становился лабораторной мышью, в нем
создавали новые рефлексы, он говорил шепотом, и он вставал с койки,
ложился на койку, отправлял естественные надобности, спал и видел сны под
неотступным наблюдением. Все оказалось чудовищно жестоко, нелепо,
бесчеловечно. Он впервые ясно понял, насколько страшны дела, творящиеся на
Лубянке. Ведь мучили большевика, ленинца, товарища Крымова.

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован