16 ноября 1990
5970

3.51

На следующий день, к полудню Новиков возвращался из поездки в части. От
беспрерывной тряски по разбитой танковыми гусеницами дороге, от мерзлых
ухабов у него болела поясница, спина, затылок, казалось, что танкисты
заразили его изнеможением, бессонной многосуточной одурью.
Подъезжая к штабу, он вглядывался в людей, стоявших на крыльце. Он
увидел: Евгения Николаевна стояла с Гетмановым и смотрела на подъезжавшую
машину. Ожгло огнем, безумие ударило в голову, он задохнулся от почти
равной страданию радости, рванулся, чтоб на ходу выпрыгнуть из машины.
А Вершков, сидевший на заднем сиденье, сказал:
- Комиссар со своей докторшей воздухом дышут, хорошо бы фото домой
послать, то-то радость будет жене.
Новиков вошел в штаб, взял протянутое Гетмановым письмо, повертел,
узнал почерк Евгении Николаевны, сунул письмо в карман.
- Ну вот, слушай, докладываю, - сказал он Гетманову.
- А письма не читаешь, разлюбил?
- Ладно, успею.
Вошел Неудобнов, и Новиков сказал:
- Все дело в людях. В танках во время боя засыпают. Валятся совсем. И
командиры бригад в том числе. Карпов еще кое-как, а Белов разговаривал со
мной и заснул, - пятые сутки на ходу. Механики-водители на ходу спят, от
усталости есть перестали.
- А как ты, Петр Павлович, оцениваешь обстановку? - спросил Гетманов.
- Немец не активен. Ждать на нашем участке контрудара не приходится. У
них тут пшик, пусто. Фреттер Пико. Фик.
Он говорил, а пальцы его ощупывали конверт. На мгновение он отпускал
конверт и снова быстро прихватывал его, казалось, письмо уйдет из кармана.
- Ну вот, понятно, ясно, - сказал Гетманов, - теперь я тебе докладываю:
мы тут с генералом до самого неба дотянулись. Говорил я с Никитой
Сергеевичем, обещал авиацию с нашего участка не снимать.
- Он оперативное руководство не осуществляет, - сказал Новиков и стал
расклеивать в кармане письмо.
- Ну, это как сказать, - проговорил Гетманов, - только что генерал
получил подтверждение из штаба воздушной: авиация с нами остается.
- Тылы пройдут, - торопливо сказал Неудобнов, - дороги неплохие.
Главное - это ваше решение, товарищ подполковник.
"В подполковники меня разжаловал, волнуется", - подумал Новиков.
- Да, панове, - сказал Гетманов, - сдается, что мы первыми начнем
освобождать неньку Украину. Я сказал Никите Сергеевичу: танкисты осаждают
командование, мечтают ребята называться Украинским корпусом.
Раздражаясь от фальшивых слов Гетманова, Новиков сказал:
- Мечтают они об одном: поспать. Пятые сутки, понимаете, не спят.
- Значит, решено, продолжаем движение, рвем вперед, Петр Павлович? -
сказал Гетманов.
Новиков наполовину раскрыл конверт, просунул в него два пальца, ощупал
письмо, все заныло внутри от желания увидеть знакомый почерк.
- Я думаю такое принять решение, - сказал он, - дать людям десять часов
отдохнуть, пусть хоть немножко силенки подберут.
- Ого, - сказал Неудобнов, - проспим мы за эти десять часов все на
свете.
- Постой, постой, давай разберемся, - сказал Гетманов, и его щеки, уши,
шея стали понемногу краснеть.
- Вот так, уже разобрался, - сказал, посмеиваясь, Новиков.
И вдруг Гетманов взорвался.
- Да мать их... дело какое - не выспались! - крикнул он. - Успеют
выспаться! Черт их не возьмет. Из-за этого остановить всю махину на десять
часов? Я против этого слюнтяйства, Петр Павлович! То ты задержал ввод
корпуса в прорыв, то спать людей укладываешь! Это уж превращается в
систему порочную! Я буду докладывать Военному совету фронта. Не яслями
заведуешь!
- Постой, постой, - сказал Новиков, - ведь ты меня целовал за то, что я
не ввел танки в прорыв, пока не подавил артиллерии противника. Ты напиши
об этом в докладной.
- Я тебя за это целовал? - сказал пораженный Гетманов. - Да ты бредишь
просто!
Неожиданно он произнес:
- Я тебе прямо скажу, меня как коммуниста тревожит, что ты, человек
чистых пролетарских кровей, все время находишься под чуждым влиянием.
- Ах вот как, - с раскатом сказал Новиков, - ладно, понятно.
И, встав, расправив плечи, злобно сказал:
- Я корпусом командую. Как я сказал, так и будет. А доклады, повести и
романы обо мне пишите, товарищ Гетманов, хоть самому Сталину.
Он вышел в соседнюю комнату.


Новиков отложил прочитанное письмо и засвистел, как, бывало, свистел
мальчиком, когда, стоя под соседским окном, вызывал товарища гулять...
Наверное, лет тридцать он не помнил об этом свисте и вдруг присвистнул...
Потом он с любопытством поглядел в окно: нет, светло, ночи ж было.
Потом он истерично, радостно проговорил: спасибо, спасибо, за все спасибо.
Потом ему показалось, что он сейчас упадет мертвым, но он не упал,
прошелся по комнате. Потом он посмотрел на письмо, белевшее на столе,
показалось - это пустой чехол, шкурка, из которой выползла злая гадючка, и
он провел рукой по бокам, по груди. Он не нащупал ее, уже вползла,
залезла, крапивила сердце огнем.
Потом он стоял у окна - шоферы смеялись в сторону связистки Маруси,
шедшей в отхожее место. Механик-водитель штабного танка нес ведро от
колодца, воробьи занимались своим воробьиным делом в соломе, лежавшей у
входа в хозяйский коровник. Женя говорила ему, что ее любимая птица
воробей... А он горел, как дом горит: рушились балки, проваливались
потолки, падала посуда, опрокидывались шкафы, книги, подушки, как голуби,
кувыркаясь, летели в искрах, в дыму... что ж это: "Я всю жизнь буду тебе
благодарна за все чистое, высокое, но что я могу сделать с собой, прошлая
жизнь сильнее меня, ее нельзя убить, забыть... не обвиняй меня, не потому,
что я не виновата, а потому, что ни я, ни ты не знаем, в чем моя вина...
Прости меня, прости, я плачу над нами обоими".
Плачет! Бешенство охватило его. Сыпнотифозная вошь! Гадина! Бить ее по
зубам, по глазам, проломить рукояткой револьвера сучью переносицу...
И с совершенно невыносимой внезапностью, тут же, вмиг, пришла
беспомощность, - никто, никакая сила в мире не могут помочь, только Женя,
но она-то, она-то и погубила.
И он, повернувшись лицом в ту сторону, откуда она должна была приехать
к нему, говорил:
- Женечка, что ж это ты со мной делаешь? Женечка, ты слышишь, Женечка,
посмотри ты на меня, посмотри, что со мной делается.
Он протянул к ней руки.
Потом он думал: для чего же, ведь столько безнадежных лет ждал, но раз
уж решилась, ведь не девочка, если годы тянула, а потом решилась, - надо
было понимать, ведь решилась...
А через несколько секунд он вновь искал себе спасение в ненависти:
"Конечно, конечно, не хотела, пока был зауряд-майором, болтался на сопках,
в Никольске-Уссурийском, а решилась, когда пошел в начальство, в
генеральши захотела, все вы, бабы, одинаковы". И тут же он видел нелепость
этих мыслей, нет-нет, хорошо бы так. Ведь ушла, вернулась к человеку,
который в лагерь, на Колыму пойдет, какая тут выгода... Русские женщины,
стихи Некрасова; не любит меня, любит его... нет, не любит его, жалеет
его, просто жалеет. А меня не жалеет? Да мне сейчас хуже, чем всем вместе
взятым, что на Лубянке сидят и во всех лагерях, во всех госпиталях с
оторванными ногами и руками, да я не задумаюсь, хоть сейчас в лагерь,
тогда кого выберешь? Его! Одной породы, а я чужой, она так и звала меня:
чужой, чужой. Конечно, хоть маршал, а все равно мужик, шахтер,
неинтеллигентный человек, в ее хреновой живописи не понимаю... Он громко,
с ненавистью спросил:
- Так зачем же, зачем же?
Он вынул из заднего кармана револьвер, взвесил на ладони.
- И не потому застрелюсь, что жить не могу, а чтобы ты всю жизнь
мучилась, чтобы тебя, блядину, совесть заела.
Потом он спрятал револьвер.
- Забудет меня через неделю.
Самому надо забыть, не вспомнить, не оглянуться!
Он подошел к столу, стал перечитывать письмо: "Бедный мой, милый,
хороший..." Ужасными были не жестокие слова, а ласковые, жалостливые,
унижающие. От них делалось совершенно невыносимо, даже дышать невозможно
становилось.
Он увидел ее груди, плечи, колени. Вот едет она к этому жалкому
Крымову. "Ничего не могу с собой поделать". Едет в тесноте, в духоте, ее
спрашивают. "К мужу", - говорит. И глаза кроткие, покорные, собачьи,
грустные.
Из этого окна он смотрел, не едет ли к нему она. Плечи затряслись, он
засопел, залаял, давясь, вдавливая в себя прущие наружу рыдания. Вспомнил,
что велел привезти для нее из фронтового интендантства шоколадных конфет,
шутя сказал Вершкову: "Голову оторву, если тронешь".
И снова бормотал:
- Видишь, миленькая моя, Женечка моя, что ты со мной делаешь, да
пожалей ты меня хоть трошечки.
Он быстро вытащил из-под койки чемодан, достал письма и фотографии
Евгении Николаевны, и те, что возил с собой много лет, и ту фотографию,
что она прислала ему в последнем письме, и ту, самую первую, маленькую,
для паспорта, завернутую в целлофановую бумагу, и стал рвать их сильными,
большими пальцами. Он раздирал в клочья написанные ею письма и в мелькании
строчек, по отдельному кусочку фразы на бумажном клочке узнавал десятки
раз читанные и перечитанные, сводившие с ума слова, смотрел, как исчезало
лицо, гибли губы, глаза, шея на разодранных фотографиях. Он торопился,
спешил. От этого становилось ему все легче, казалось, он враз вырвал,
выдрал ее из себя, затаптывал ее целиком, освобождался от ведьмы.
Жил же он без нее. Осилит! Через год пройдет мимо нее, сердце не
дрогнет. Ну вот, все! "Нужна ты мне, как пьянице пробка!" И едва он
подумал это, как ощутил нелепость своей надежды. Из сердца ничего не
вырвешь, сердце не бумажное, не чернилами в нем жизнь записана, не порвешь
его в клочки, не выдерешь из себя долгих лет, впечатавшихся в мозг, душу.
Он сделал ее участницей своей работы, своей беды, мыслей,
свидетельницей дней своей слабости, силы...
И порванные письма не исчезли, десятки раз читанные слова остались в
памяти, и глаза ее по-прежнему смотрели на него с порванных фотографий.
Он открыл шкаф, налил до краев стакан водки, выпил, закурил папиросу,
вновь прикурил, хотя папироса горела. Горе зашумело в голове, обожгло
внутренности.
И он снова громко спросил:
- Женечка, маленькая, миленькая, что ты наделала, что ты наделала, как
ты могла?
Потом он сунул клочья бумаги в чемодан, поставил в шкаф бутылку,
подумал: "От водки чуток легче".
Вот скоро танки войдут в Донбасс, он приедет в родной поселок, найдет
место, где похоронены старики; пусть отец погордится Петькой, пусть мать
пожалеет своего горького сынка. Война кончится, он приедет к брату, будет
жить в его семье, племянница скажет: "Дядя Петя, что ты молчишь?"
Вдруг ему вспомнилось детство, - живший у них мохнатый пес ходил на
собачью свадьбу и вернулся искусанный, с вырванной шерстью, со сжеванным
ухом, с отеком головы, от которого у него заплыл глаз и покривило губу,
стоял у крыльца, печально опустив хвост, и отец, поглядев на него,
добродушно спросил:
- Что, пошаферовал?
Да, пошаферовал...
В комнату вошел Вершков.
- Отдыхаете, товарищ полковник?
- Да, немного.
Он посмотрел на часы, подумал: "До семи часов завтрашнего дня
приостановить движение. Шифровкой передать по радио".
- Я снова в бригады поеду, - сказал он Вершкову.
Быстрая езда немного отвлекла сердце. Шофер гнал "виллис" со скоростью
восемьдесят километров в час, а дорога была совсем плохой, машину
подбрасывало, швыряло, заносило.
Каждый раз водитель пугался, жалобно взглядом просил у Новикова
разрешения снизить скорость.
Он вошел в штаб танковой бригады. Как все изменилось за короткие часы!
Как изменился Макаров - словно несколько лет с ним не виделись.
Макаров, забыв об уставных правилах, недоуменно развел руками, сказал:
- Товарищ полковник, только что Гетманов передал приказ командующего
фронтом: распоряжение о дневке отменить, продолжать наступление.
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован