18 ноября 1990
5927

3.53

Казалось, грохочущий поезд нес Штрума, и странно человеку в поезде было
думать и вспоминать о домашней тишине. Время стало плотным, наполнилось
событиями, людьми, телефонными звонками. День, когда Шишаков приехал к
Штруму домой, внимательный, любезный, с расспросами о здоровье, с
шутливыми и дружескими объяснениями, предающими забвению все происшедшее,
казалось, ушел в десятилетнюю давность.
Штрум думал, что люди, старавшиеся погубить его, будут стыдиться
смотреть в его сторону, но они в день его прихода в институт радостно
здоровались с ним, заглядывали ему в глаза взором, полным преданности и
дружбы. Особенно удивительно было то, что эти люди были действительно
искренни, они действительно желали теперь Штруму одного лишь добра.
Он теперь снова слышал много хороших слов о своей работе. Маленков
вызвал его и, уставившись на него пристальными, умными черными глазами,
проговорил с ним сорок минут. Штрума поразило, что Маленков был в курсе
его работы и довольно свободно пользовался специальными терминами.
Штрума удивили слова, сказанные на прощанье Маленковым: "Мы будем
огорчены, если в какой-либо мере помешаем вашей работе в области
физической теории. Мы отлично понимаем - без теории нет практики".
Он совсем не ожидал услышать подобные слова.
Странно было на следующий день, после встречи с Маленковым, видеть
беспокойный, спрашивающий взгляд Алексея Алексеевича и вспоминать чувство
обиды и унижения, пережитое, когда Шишаков, устроив дома совещание, не
позвал Штрума.
Снова был мил и сердечен Марков, острил и посмеивался Савостьянов.
Гуревич пришел в лабораторию, обнял Штрума, сказал: "Как я рад, как я рад,
вы Веньямин Счастливый".
А поезд все нес его.
Штрума запросили, не находит ли он нужным создать на базе своей
лаборатории самостоятельное исследовательское учреждение. Он на
специальном самолете летал на Урал, вместе с ним летел заместитель
наркома. За ним закрепили автомашину, и Людмила Николаевна ездила в
лимитный магазин на машине, подвозила тех самых женщин, которые старались
ее не узнавать несколько недель назад.
Все то, что казалось раньше сложным, запутанным, совершалось легко,
само собой.
Молодой Ландесман был растроган: Ковченко позвонил ему домой по
телефону, Дубенков в течение часа оформил его поступление в лабораторию
Штрума.
Анна Наумовна Вайспапир, приехав из Казани, рассказала Штруму, что ее
вызов и пропуск были оформлены в течение двух дней, а в Москве Ковченко
прислал за ней машину на вокзал. Анну Степановну Дубенков письменно
известил о восстановлении на работе и о том, что вынужденный прогул, по
договоренности с заместителем директора, ей оплатят полностью.
Новых работников беспрерывно кормили. Они, смеясь, говорили, что вся их
работа сводится к тому, что их с утра до вечера возят по "закрытым"
столовым и кормят. Но их работа, конечно, была не только в этом.
Установка, смонтированная в лаборатории Штрума, уже не казалась ему
такой совершенной, он думал, что через год она будет вызывать улыбку, как
стеффенсоновский паровозик.
Все, что происходило в жизни Штрума, казалось естественным и в то же
время казалось совершенно противоестественно. В самом деле - работа Штрума
действительно была значительна и интересна, - почему бы не похвалить ее? И
Ландесман был талантливым ученым, - почему бы ему не работать в институте?
И Анна Наумовна была незаменимым человеком, зачем же ей было торчать в
Казани?
И в то же время Штрум понимал, что не будь сталинского телефонного
звонка, никто бы в институте не хвалил выдающиеся труды Виктора Павловича
и Ландесман со всеми своими талантами болтался бы без дела.
Но ведь звонок Сталина не был случайностью, не был прихотью, капризом.
Ведь Сталин это государство, а у государства не бывает прихотей и
капризов.
Штруму казалось, что организационные дела - прием новых сотрудников,
планы, размещение заказов на аппаратуру, совещания - займут все его время.
Но автомобили катили быстро, заседания были короткими, и на них никто не
опаздывал, его пожелания реализовывались легко, и самые ценные утренние
часы Штрум постоянно проводил в лаборатории. В эти самые важные рабочие
часы он был свободен. Никто не стеснял его, он думал о том, что
интересовало его. Его наука оставалась его наукой. Это совсем не походило
на то, что произошло с художником в гоголевской повести "Портрет".
На его научные интересы никто не покушался, а он опасался этого больше
всего. "Я действительно свободен", - удивлялся он.
Виктор Павлович как-то вспомнил казанские рассуждения инженера Артелева
об обеспеченности военных заводов сырьем, энергией, станками, о том, что
там отсутствует волокита...
"Ясно, - подумал Виктор Павлович, - в стиле "ковер-самолет", в
отсутствии бюрократизма как раз и проявляется бюрократизм. То, что служит
главным целям государства, мчится экспрессом, сила бюрократизма имеет в
себе две противоположности, - она способна остановить любое движение, но
она же может придать движению невиданное ускорение, хоть вылетай за
пределы земного тяготения".
Но о вечерних разговорах в маленькой казанской комнатке он теперь
вспоминал нечасто, равнодушно, и Мадьяров не казался ему таким
замечательным, умным человеком. Теперь его не тревожила неотступно мысль о
судьбе Мадьярова, не вспоминался так часто и упорно страх Каримова перед
Мадьяровым, страх Мадьярова перед Каримовым.
Все происходившее невольно стало казаться естественным и законным.
Правилом стала жизнь, которой жил Штрум. Штрум стал привыкать к ней.
Исключением стала казаться жизнь, которая была раньше, и Штрум стал
отвыкать от нее. Так ли уж верны были рассуждения Артелева?
Раньше, едва входя в отдел кадров, он раздражался, нервничал, ощущая на
себе взгляд Дубенкова. Но Дубенков оказался услужливым и добродушным
человеком.
Он звонил Штруму по телефону и говорил:
- Беспокоит Дубенков. Я не помешал, Виктор Павлович?
Ковченко представлялся ему вероломным и зловещим интриганом, способным
погубить всякого, кто станет на его пути, демагогом, равнодушным к живой
сути работы, пришедшим из мира таинственных, неписаных инструкций. Но
оказалось, Ковченко обладал и совершенно иными чертами. Он заходил
ежедневно в лабораторию Штрума, вел себя запросто, шутил с Анной Наумовной
и оказался заправским демократом, - здоровался со всеми за руку, беседовал
со слесарями, механиками, он сам в молодости работал токарем в цехе.
Шишакова Штрум не любил много лет. Он приехал обедать к Алексею
Алексеевичу, и тот оказался хлебосолом и гастрономом, острословом,
анекдотистом, любителем хорошего коньяка и коллекционером гравюр. А
главное - он оказался поклонником теории Штрума.
"Я победил", - думал Штрум. Но он понимал, конечно, что одержал не
высшую победу, что люди, с которыми он имел дело, изменили свое отношение
к нему, стали помогать, а не мешать ему вовсе не потому, что он очаровал
их силой ума, таланта либо еще какой-то там своей силой.
И все же он радовался. Он победил!
Почти каждый вечер по радио передавались сообщения "В последний час".
Наступление советских войск все ширилось. И Виктору Павловичу казалось
теперь так просто и легко связать закономерность своей жизни с
закономерным ходом войны, с победой народа, армии, государства.
Но он понимал, что не так уж все просто, посмеивался над своим
собственным желанием увидеть лишь одно азбучно простое: "И тут Сталин, и
там Сталин. Да здравствует Сталин".
Администраторы и партийные деятели, казалось ему, и в кругу семьи
говорят о чистоте кадров, подписывают красным карандашом бумаги, читают
женам вслух "Краткий курс" истории партии, а во сне видят временные
правила и обязательные инструкции.
Неожиданно эти люди открылись Штруму с другой, человеческой стороны.
Секретарь парткома Рамсков оказался рыболовом, - до войны он с женой и
сыновьями путешествовал в лодке по уральским рекам.
- Эх, Виктор Павлович, - сказал он, - есть ли что-нибудь лучше в жизни:
выйдешь на рассвете, роса блестит, песочек на берегу холодный,
разматываешь удочки, и вода, темная еще, замкнутая, что-то она тебе
сулит... Вот война кончится, я вас втяну в рыболовное братство...
Ковченко как-то разговаривал со Штрумом о детских болезнях. Штрум
удивился его познаниям в способах лечения рахита, ангины. Оказалось, что у
Касьяна Терентьевича, кроме двух родных детей, живет усыновленный
мальчик-испанец. Маленький испанец часто болел, и Касьян Терентьевич сам
занимался его лечением.
И даже сухой Свечин рассказывал Штруму о своей коллекции кактусов,
которую ему удалось спасти в холодную зиму 1941 года.
"А, ей-Богу, не такие уж плохие люди, - думал Штрум. - В каждом
человеке есть человеческое".
Конечно, Штрум в глубине души понимал, что все эти изменения, в
общем-то, ничего не меняют. Он не был дураком, он не был циником, он умел
думать.
В эти дни ему вспомнился рассказ Крымова о своем старом товарище,
старшем следователе военной прокуратуры, Багрянове. Багрянов был арестован
в 1937 году, а в 1939 году, в короткую пору бериевского либерализма,
выпущен из лагеря и возвращен в Москву.
Крымов рассказывал, как Багрянов пришел к нему ночью прямо с вокзала в
рваной рубахе и в рваных брюках, с лагерной справкой в кармане.
В эту первую ночь он произносил свободолюбивые речи, сострадал всем
лагерникам, собирался стать пчеловодом и садовником.
Но постепенно, по мере возвращения к прежней жизни, его речи менялись.
Крымов со смехом рассказывал, как постепенно, по ступеням, менялась
идеология Багрянова. Ему вернули военные штаны и китель, и этой фазе
соответствовали все еще либеральные взгляды. Но все же он уж не обличал,
подобно Дантону, зло.
Но вот ему взамен лагерной справки выдали московский паспорт. И сразу
же в нем ощутилось желание стать на гегелевские позиции: "Все
действительное разумно". Потом ему вернули квартиру, и он заговорил
по-новому, сказал, что в лагерях немало осужденных за дело врагов
советского государства. Потом ему вернули ордена. Потом его восстановили в
партии и восстановили его партийный стаж.
Как раз в эту пору у Крымова начались партийные неприятности. Багрянов
перестал звонить ему по телефону. Однажды Крымов встретился с ним, -
Багрянов с двумя ромбами на вороте гимнастерки выходил из машины,
остановившейся у подъезда союзной прокуратуры. Это было через восемь
месяцев после того, как человек в рваной сорочке, с лагерной справкой в
кармане, ночью, сидя у Крымова, произносил речи о невинно осужденных и о
слепом насилии.
- А я-то думал, послушав его в ту ночь, что он навсегда потерян для
прокуратуры, - с недоброй усмешкой говорил Крымов.
Конечно, Виктор Павлович не напрасно вспомнил эту историю и рассказал
ее Наде и Людмиле Николаевне.
Ничто не изменилось в его отношении к людям, погибшим в 1937 году. Он
по-прежнему ужасался жестокости Сталина.
Жизнь людей не меняется от того, стал ли некто Штрум пасынком удачи или
баловнем ее, люди, погибшие в пору коллективизации, расстрелянные в 1937
году, не воскреснут от того, дадут ли некоему Штруму ордена и лауреатскую
медаль или не дадут, приглашают ли его к Маленкову или не включают в
список приглашенных пить чай у Шишакова.
Все это Виктор Павлович отлично помнил и понимал. И все же что-то новое
появилось в этой памяти и понимании. То ли не было в нем прежнего
смятения, прежней тоски по свободе слова и печати, то ли не жгли теперь с
прежней силой душу мысли о невинно загубленных людях. Может быть, это было
связано с тем, что он" теперь не испытывал постоянного острого утреннего,
вечернего, ночного страха?
Виктор Павлович понимал, что Ковченко, и Дубенков, и Свечин, и
Прасолов, и Шишаков, и Гуревич, и еще многие не стали лучше оттого, что
изменили свое отношение к нему. Гавронов, продолжавший с фанатической
упорностью охаивать Штрума и его работу, был честен.
Штрум так и сказал Наде:
- Понимаешь, мне кажется, что во вред себе отстаивать свои
черносотенные убеждения все же лучше, чем из карьеристских соображений
защищать Герцена и Добролюбова.
Он гордился перед дочерью тем, что контролирует себя, следит за своими
мыслями. С ним не случится то, что случилось со многими: успех не повлияет
на его взгляды, на его привязанности, на выбор друзей... Напрасно Надя его
заподозрила когда-то в подобном грехе.
Старый стреляный воробей. Все менялось в его жизни, но он-то не
менялся. Он не менял заношенного костюма, мятых галстуков, туфель со
стоптанными каблуками. Он ходил по-прежнему нестриженый, со спутанными
волосами, он по-прежнему на самые ответственные заседания приходил
небритым.
Он по-прежнему любил беседовать с дворниками и лифтерами. Он
по-прежнему свысока, презрительно относился к человеческим слабостям,
осуждал робость многих людей. Его утехой была мысль: "Вот я-то не сдался,
не пошел на поклон, выстоял, не покаялся. Ко мне пришли".
Часто говорил он жене: "Сколько ничтожеств вокруг! Как люди боятся
защищать свое право быть честными, как легко уступают, сколько
соглашательства, сколько жалких поступков".
Он даже о Чепыжине как-то подумал с осуждением: "В его чрезмерном
увлечении туризмом да альпинизмом бессознательный страх перед сложностью
жизни, а в его уходе из института - сознательный страх перед главным
вопросом нашей жизни".
Конечно, что-то все же менялось в нем, он чувствовал это, но он не мог
понять, что же именно.

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован