08 ноября 1990
5214

3.6

Дни шли, а Крымова не вызывали.
Он знал уже, когда и чем кормят, знал часы прогулки и срок бани, знал
дым тюремного табака, время поверки, примерный состав книг в библиотеке,
знал в лицо часовых, волновался, ожидая возвращения с допросов соседей.
Чаще других вызывали Каценеленбогена. Боголеева вызывали всегда днем.
Жизнь без свободы! Это была болезнь. Потерять свободу - то же, что
лишиться здоровья. Горел свет, из крана текла вода, в миске был суп, но и
свет, и вода, и хлеб были особые, их давали, они полагались. Когда
интересы следствия требовали того, заключенных временно лишали света,
пищи, сна. Ведь все это они получали не для себя, такая была методика
работы с ними.
Костяного старика вызывали к следователю один раз, и, вернувшись, он
надменно сообщил:
- За три часа молчания гражданин следователь убедился, что моя фамилия
действительно Дрелинг.
Боголеев был всегда ласков, говорил с обитателями камеры почтительно,
по утрам спрашивал соседей о здоровье, сне.
Однажды он стал читать Крымову стихи, потом прервал чтение, сказал:
- Простите, вам, верно, неинтересно.
Крымов, усмехнувшись, ответил:
- Скажу откровенно, не понял ни бельмеса. А когда-то читал Гегеля и
понимал.
Боголеев очень боялся допросов, терялся, когда входивший дежурный
спрашивал: "Кто на "б"?" Вернувшись от следователя, он казался похудевшим,
маленьким, стареньким.
О своих допросах он рассказывал сбивчиво, серпая, жмурясь. Нельзя было
понять, в чем его обвиняют, - то ли в покушении на жизнь Сталина, то ли в
том, что ему не нравятся произведения, написанные в духе соцреализма.
Как-то великан чекист сказал Боголееву:
- А вы помогите парню сформулировать обвинение. Я советую что-нибудь
вроде такого: "Испытывая звериную ненависть ко всему новому, я огульно
охаивал произведения искусства, удостоенные Сталинской премии". Десятку
получите. И поменьше разоблачайте своих знакомых, этим не спасаетесь,
наоборот, пришьют участие в организации, попадете в режимный лагерь.
- Да что вы, - говорил Боголеев, - разве я могу помочь им, они знают
все.
Он часто шепотом философствовал на свою любимую тему: все мы персонажи
сказки - грозные начдивы, парашютисты, последователи Матисса и Писарева,
партийцы, геологи, чекисты, строители пятилеток, пилоты, создатели
гигантов металлургии... И вот мы, кичливые, самоуверенные, переступили
порог дивного дома, и волшебная палочка превратила нас в чижиков-пыжиков,
поросюшек, белочек. Нам теперь что - мошку, муравьиное яичко.
У него был оригинальный, странный, видимо, глубокий ум, но он был мелок
в житейских делах, - всегда тревожился, что ему дали меньше, хуже, чем
другим, что ему сократили прогулку, что во время прогулки кто-то ел его
сухари.
Жизнь была полна событий, но она была пустой, мнимой. Люди в камере
существовали в высохшем русле ручья. Следователь изучал это русло,
камешки, трещины, неровности берега. Но воды, когда-то создавшей это
русло, уже не было.
Дрелинг редко вступал в разговор и если говорил, то большей частью с
Боголеевым, видимо, потому, что тот был беспартийным.
Но и говоря с Боголеевым, он часто раздражался.
- Вы странный тип, - как-то сказал он, - во-первых, почтительны и
ласковы с людьми, которых вы презираете, во-вторых, каждый день
спрашиваете меня о здоровье, хотя вам абсолютно все равно, сдохну я или
буду жить.
Боголеев поднял глаза к потолку камеры, развел руками, сказал:
- Вот послушайте, - и прочел нараспев:

- Из чего твой панцирь, черепаха? -
Я спросил и получил ответ:
- Он из мной накопленного страха -
Ничего прочнее в мире нет!

- Ваши стишки? - спросил Дрелинг.
Боголеев снова развел руками, не ответил.
- Боится старик, накопил страх, - сказал Каценеленбоген.
После завтрака Дрелинг показал Боголееву обложку книги и спросил:
- Нравится вам?
- Откровенно говоря, нет, - сказал Боголеев.
Дрелинг кивнул.
- И я не поклонник этого произведения. Георгий Валентинович сказал:
"Образ матери, созданный Горьким, - икона, а рабочему классу не нужны
иконы".
- Поколения читают "Мать", - сказал Крымов, - при чем тут икона?
Дрелинг голосом воспитательницы из детского сада сказал:
- Иконы нужны всем тем, кто хочет поработить рабочий класс. Вот в вашем
коммунистическом киоте имеется икона Ленина, есть икона и преподобного
Сталина. Некрасову не нужны были иконы.
Казалось, не только лоб, череп, руки, нос его были выточены из белой
кости, - слова его стучали, как костяные.
"Ох и мерзавец", - подумал Крымов.
Боголеев, сердясь, Крымов ни разу не видел этого кроткого, ласкового,
всегда подавленного человека таким раздраженным, сказал:
- Вы в своих представлениях о поэзии не пошли дальше Некрасова. С той
поры возникли и Блок, и Мандельштам, и Хлебников.
- Мандельштама я не знаю, - сказал Дрелинг, - а Хлебников - это маразм,
распад.
- А ну вас, - резко, впервые громко проговорил Боголеев, - надоели мне
до тошноты ваши плехановские прописи. Вы тут в нашей камере марксисты
разных толков, но схожи тем, что к поэзии слепы, абсолютно ничего в ней не
понимаете.
Странная история. Крымова особо угнетала мысль, что для часовых, ночных
и дневных дежурных он - большевик, военный комиссар, ничем не отличался от
плохого старика Дрелинга.
И теперь он, не терпевший символизма, декадентства, всю жизнь любивший
Некрасова, готов был поддержать в споре Боголеева.
Скажи костяной старик плохое слово о Ежове, он с уверенностью стал бы
оправдывать - и расстрел Бухарина, и высылку жен за недонесение, и
страшные приговоры, и страшные допросы.
Но костяной человек молчал.
В это время пришел часовой, повел Дрелинга в уборную.
Каценеленбоген сказал Крымову:
- Дней пять мы сидели с ним в камере вдвоем. Молчит, как рыба об лед. Я
ему говорю: "Курам на смех - два еврея, оба пожилые, проводят совместно
вечера на хуторе близ Лубянки и молчат". Куда там! Молчит. К чему это
презрение? Почему он не хочет со мной говорить? Страшная месть, или
убийство священника в ночь под Лакбоймелах? К чему это? Старый гимназист.
- Враг! - сказал Крымов.
Дрелинг, видимо, не на шутку занимал чекиста.
- Сидит за дело, понимаете! - сказал он. - Фантастика! За плечами
лагерь, впереди деревян-бушлат, а он, как железный. Завидую ему я!
Вызывают его на допрос - кто на "д"? Молчит, как пень, не откликается.
Добился, что его по фамилии называют. Начальство входит в камеру - убей
его, не встанет.
Когда Дрелинг вернулся из уборной, Крымов сказал Каценеленбогену:
- Перед судом истории все ничтожно. Сидя здесь, я и вы продолжаем
ненавидеть врагов коммунизма.
Дрелинг посмотрел с насмешливым любопытством на Крымова.
- Какой же это суд, - сказал он, ни к кому не обращаясь, - это самосуд
истории!
Напрасно завидовал Каценеленбоген силе костяного человека. Его сила уже
не была человеческой силой. Слепой, бесчеловечный фанатизм согревал своим
химическим теплом его опустошенное и равнодушное сердце.
Война, бушевавшая в России, все события, связанные с ней, мало трогали
его - он не расспрашивал о фронтовых делах, о Сталинграде. Он не знал о
новых городах, о могучей промышленности. Он уж не жил человеческой жизнью,
а играл бесконечную, абстрактную, его одного касавшуюся партию тюремных
шашек.
Каценеленбоген очень интересовал Крымова. Крымов чувствовал, видел, что
тот умен. Он шутил, трепался, балагурил, а глаза его были умные, ленивые,
усталые. Такие глаза бывают у всезнающих людей, уставших жить и не
боящихся смерти.
Как-то, говоря о строительстве железной дороги вдоль берега Ледовитого
океана, он сказал Крымову:
- Поразительно красивый проект, - и добавил: - Правда, реализация его
обошлась тысяч в десять человеческих жизней.
- Страшновато, - сказал Крымов.
Каценеленбоген пожал плечами:
- Посмотрели бы вы, как шли колонны зека на работу. В гробовом
молчании. Над головой зеленое и синее северное сияние, кругом лед и снег,
а черный океан ревет. Вот тут и видна мощь.
Он советовал Крымову:
- Надо помогать следователю, он новый кадр, ему самому трудно
справиться... А если поможешь ему, подскажешь, то и себе поможешь, -
избежишь сточасовых конвейеров. А результат ведь один - Особое совещание
влепит положенное.
Крымов пытался с ним спорить, и Каценеленбоген отвечал:
- Личная невиновность - пережиток средних веков, алхимия. Толстой
объявил - нет в мире виноватых. А мы, чекисты, выдвинули высший тезис -
нет в мире невиновных, нет неподсудных. Виноват тот, на кого выписан
ордер, а выписать ордер можно на каждого. Каждый человек имеет право на
ордер. Даже тот, кто всю жизнь выписывал эти ордера на других. Мавр сделал
свое дело, мавр может уйти.
Он знал многих друзей Крымова, некоторые были ему знакомы в качестве
подследственных по делам 1937 года. Говорил он о людях, чьи дела вел,
как-то странно, - без злобы, без волнения: "интересный был человек",
"чудак", "симпатяга".
Он часто вспоминал Анатоля Франса, "Думу про Опанаса", любил цитировать
бабелевского Беню Крика, называл певцов и балерин Большого театра по имени
и отчеству. Он собирал библиотеку редких книг, рассказывал о драгоценном
томике Радищева, который достался ему незадолго до ареста.
- Хорошо, - говорил он, - если мое собрание будет передано в Ленинскую
библиотеку, а то растащат дураки книги, не понимая их ценности.
Он был женат на балерине. Судьба радищевской книги, видимо, тревожила
Каценеленбогена больше, чем судьба жены, и, когда Крымов сказал об этом,
чекист ответил:
- Моя Ангелина умная баба, она не пропадет.
Казалось, он все понимал, но ничего не чувствовал. Простые понятия -
разлука, страдание, свобода, любовь, женская верность, горе - были ему
непонятны. Волнение появлялось в его голосе, когда он говорил о первых
годах своей работы в ВЧК. "Какое время, какие люди", - говорил он. А то,
что составляло жизнь Крымова, казалось ему категориями пропаганды.
О Сталине он сказал:
- Я преклоняюсь перед ним больше, чем перед Лениным. Единственный
человек, которого я по-настоящему люблю.
Но почему этот человек, участвовавший в подготовке процесса лидеров
оппозиции, возглавлявший при Берии колоссальную заполярную гулаговскую
стройку, так спокойно, примирение относился к тому, что в своем родном
доме ходил на ночные допросы, поддерживая на животе брюки со срезанными
пуговицами? Почему тревожно, болезненно он относился к покаравшему его
молчанием меньшевику Дрелингу?
А иногда Крымов сам начинал сомневаться. Почему он так возмущается,
горит, сочиняя письма Сталину, холодеет, покрывается потом? Мавр сделал
свое дело. Ведь все это происходило в тридцать седьмом году с десятками
тысяч членов партии, такими же, как он, получше, чем он. Мавры сделали
свое дело. Почему ему так отвратительно теперь слово донос? Только лишь
потому, что он сам сел по чьему-то доносу? Он ведь получал политдонесения
от политинформаторов в подразделениях. Обычное дело. Обычные доносы.
Красноармеец Рябоштан носит нательный крест, называет коммунистов
безбожниками, - долго ли прожил Рябоштан, попав в штрафную роту?
Красноармеец Гордеев заявил, что не верит в силу советского оружия, что
победа Гитлера неизбежна, - долго ли прожил Гордеев, попав в штрафное
подразделение? Красноармеец Маркович заявил: "Все коммунисты воры, придет
время, мы их поднимем на штыки и народ станет свободный", - трибунал
присудил Марковича к расстрелу. Ведь он - доносчик, доложил в
политуправление фронта о Грекове, не угробила бы Грекова немецкая бомба,
его бы расстреляли перед строем командиров. Что чувствовали, думали эти
люди, которых посылали в штрафные роты, судили трибуналы, допрашивали в
особых отделах?
А до войны, - сколько раз приходилось ему участвовать в таких делах,
спокойно относиться к словам друзей: "Я в парткоме рассказал о своем
разговоре с Петром"; "Он честно рассказал партийному собранию содержание
письма Ивана"; "Его вызвали, и он, как коммунист, должен был, конечно, обо
всем рассказать, - и о настроении ребят, и о письмах Володьки".
Было, было, все это было.
Э, чего там... Все эти объяснения, что он писал и давал устно, они ведь
никому не помогли выйти из тюрьмы. Внутренний смысл их был один, - самому
не попасть в трясину, отстраниться.
Плохо, плохо защищал своих друзей Крымов, хотя он не любил, боялся,
всячески избегал всех этих дел. Чего же он горит, холодеет? Чего он хочет?
Чтобы дежурный на Лубянке знал о его одиночестве, следователи вздыхали о
том, что его оставила любимая женщина, учитывали в своих разработках то,
что он по ночам звал ее, кусал себя за руку, что мама звала его
Николенька?
Ночью Крымов проснулся, открыл глаза и увидел Дрелинга у койки
Каценеленбогена. Бешеное электричество освещало спину старого лагерника.
Проснувшийся Боголеев сидел на койке, прикрыв ноги одеялом.
Дрелинг кинулся к двери, застучал по ней костяным кулаком, закричал
костяным голосом:
- Эй, дежурный, скорей врача, сердечный припадок у заключенного!
- Тише, прекратить! - крикнул подбежавший к глазку дежурный.
- Как тише, человек умирает! - заорал Крымов и, вскочив с койки,
подбежал к двери, стал вместе с Дрелингом стучать по ней кулаком. Он
заметил, что Боголеев лег на койку, укрылся одеялом, - видимо, боялся
участвовать в ночном ЧП.
Вскоре дверь распахнулась, вошли несколько человек.
Каценеленбоген был без сознания. Его огромное тело долго не могли
уложить на носилки.
Утром Дрелинг неожиданно спросил Крымова:
- Скажите, часто ли вам, коммунистическому комиссару, приходилось
сталкиваться на фронте с проявлением недовольства?
Крымов спросил:
- Какого недовольства, чем?
- Я имею в виду недовольство колхозной политикой большевиков, общим руководством войной, словом, проявление политического недовольства?
- Никогда. Ни разу не столкнулся даже с тенью подобных настроений, - сказал Крымов.
- Так-так, понятно, я так и думал, - сказал Дрелинг и удовлетворенно кивнул.
viperson.ru

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован