20 декабря 2000
2828

3. Пчeлка

Хотя Зоя была толкова, проворна и очень быстро сновала по своему этажу
от стола к кроватям и снова к столу, она увидела, что не успевает выполнить
к отбою всех назначений. Тогда она подогнала, чтоб кончить и погасить в
мужской палате и в малой женской. В большой же женской -- огромной, где
стояло больше тридцати коек, женщины никогда не угоманивались вовремя, гаси
им свет или не гаси. Многие там лежали подолгу, утомились от {22} больницы,
сон у них был плох, душно, постоянно ш?л спор -- держать ли балконную дверь
открытой или закрытой. А было и несколько изощр?нных любительниц поговорить
из угла в угол. До полуночи и до часу ночи тут вс? обсуждали то цены, то
продукты, то мебель, то детей, то мужей, то соседок -- и до самых бесстыжих
разговоров.
А сегодня там ещ? мыла пол санитарка Нэлля -- крутозадая горластая
девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак
не могла кончить, встревая в каждый разговор. Между тем ждал своей ванночки
Сибгатов, чья кровать стояла в вестибюле перед входом в мужскую палату.
Из-за этих вечерних ванночек, а также стесняясь дурного запаха от своей
спины, Сибгатов добровольно оставался лежать в вестибюле, хотя он был здесь
издавнее всех старожилов -- уж будто и не больной, а на постоянной службе.
Быстро мелькая по женской палате, Зоя сделала Нэлле одно замечание и
второе, но Нэлля только огрызнулась, а подвигалась медленно. Она была не
моложе Зои и считала обидой подчиняться девч?нке. Зоя пришла сегодня на
работу в праздничном настроении, но это сопротивление санитарки раздражало
е?. Вообще Зоя считала, что всякий человек имеет право на свою долю свободы
и, приходя на работу, тоже не обязательно должен выложиться до изнемоги, но
где-то была разумная мера, а тем более находясь при больных.
Наконец, и Зоя вс? раздала и кончила, и Нэлля дот?рла пол, потушили
свет у женщин, потушили и в вестибюле верхний, был уже двенадцатый час,
когда Нэлля развела т?плый раствор на первом этаже и оттуда принесла
Сибгатову в его постоянном тазике.
-- О-о-ой, уморилась,-- громко зевнула она.-- Закачусь я минуток на
триста. Слушай, больной, ты ведь целый час будешь сидеть, тебя не дожд?шься.
Ты потом сам снеси тазик вниз, вылей, а?
(В этом крепком старом здании с просторными вестибюлями не было наверху
слива.)
Каким Шараф Сибгатов был раньше -- уж теперь нельзя было догадаться, не
по чему судить: страдание его было такое долгое, что от прежней жизни уже
как бы ничего и не осталось. Но после тр?х лет непрерывной гнетучей болезни
этот молодой татарин был самый кроткий, самый вежливый человек во всей
клинике. Он часто слабо-слабо улыбался, как бы извиняясь за долгие хлопоты с
собой. За свои четыр?х- и шестимесячные лежанья он тут знал всех врачей,
сест?р и санитарок как своих, и они его знали. А Нэлля была новенькая,
несколько недель.
-- Мне тяжело будет,-- тихо возразил Сибгатов.-- Если куда отлить, я бы
по частям отн?с.
Но Зоин стол был близко, она слышала, и прискочила:
-- Как тебе не стыдно! Ему спину искривлять нельзя, так он тебе таз
понес?т, да?
Она это вс? как бы выкрикнула, но полуш?потом, никому кроме {23} них
троих не слышно. А Нэлля спокойно отозвалась, но на весь второй этаж:
-- А чего стыдно? Я тоже как сучка затомилась.
-- Ты на дежурстве! Тебе деньги платят! -- ещ? приглуш?нней возмущалась
Зоя.
-- Хой! Платят! Разве эт деньги? Я на текстильном и то больше
заработаю.
-- Тш-ш! Тише ты можешь?
-- 0-о-ой,-- вздохнула-простонала на весь вестибюль широ-кокудрая
Нэлля.-- Милая подружка подушка! Спать-то как хо-чется-а... Ту ночь с
шоферянами прогуляла... Ну ладно, больной, ты тазик потом подсунь под
кровать, я утром вынесу.
Глубоко-затяжно зевнув, не покрывая рта, в конце зевка сказала Зое:
-- Тут я, в заседаниях буду, на диванчике.
И, не дожидаясь разрешения, пошла к угловой двери -- там была с мягкой
мебелью комната врачебных заседаний и пятиминуток.
Она оставляла ещ? многую недоделанную работу, невычищенные
плевательницы, и в вестибюле можно было помыть пол, но Зоя посмотрела ей в
широкую спину и сдержалась. Не так давно и сама она работала, но начинала
понимать этот досадный принцип: кто не тянет, с того и не спросишь, а кто
тянет -- и за двоих потянет. Завтра с утра заступит Елизавета Анатольевна,
она вычистит и вымоет за Нэллю и за себя.
Теперь, когда Сибгатова оставили одного, он обнажил крестец, в
неудобном положении опустился в тазик на полу около кровати -- и так сидел,
очень тихо. Ото всякого неосторожного движения ему было больно в кости, но
ещ? бывало паляще больно и от касания к поврежденному месту, даже от
постоянного касания бель?м. Что там у него сзади, он не видел никогда,
только иногда нащупывал пальцами. В позапрошлом году в эту клинику его
внесли на носилках -- он не мог вставать и ногами двигать. Его смотрели
тогда многие доктора, но лечила вс? время Людмила Афанасьевна. И за четыре
месяца боль совсем прошла! -- он свободно ходил, наклонялся и ни на что не
жаловался. При выписке он руки целовал Людмиле Афанасьевне, а она его только
предупреждала: "Будь осторожен, Шараф! Не прыгай, не ударяйся!" Но на такую
работу его не взяли, а пришлось опять экспедитором. Экспедитору -- как не
прыгать из кузова на землю? Как не помочь грузчику и шоф?ру? Но вс? было
ничего до одного случая -- покатилась с машины бочка и ударила Шарафа как
раз в больное место. И на месте удара загноилась рана. Она не заживала. И с
тех пор Сибгатов стал как цепью прикован к раковому диспансеру.
С непроходящим чувством досады Зоя села за стол и ещ? раз проверяла,
все ли процедуры исполнила, доч?ркивая расплывающимися чернильными
ч?рточками по дурной бумаге уже расплывшиеся чернильные строки. Писать
рапорт было бесполезно. Да и не в натуре Зои. Надо бы самой справиться, но
именно с Нэллей она справиться не умела. Поспать -- ничего плохого нет. При
хорошей санитарке Зоя и сама бы полночи поспала. А теперь надо сидеть. {24}
Она смотрела в свою бумажку, но слышала, как подош?л мужчина и стал
рядом. Зоя подняла голову. Стоял Костоглотов -- неукладистый, с недоч?санной
угольной головой, большие руки почти не влезали в боковые маленькие
карманчики больничной куртки.
-- Давно пора спать,-- вменила Зоя.-- Что расхаживаете?
-- Добрый вечер, Зоенька,-- выговорил Костоглотов, как мог мягче, даже
нарастяг.
-- Спокойной ночи,-- летуче улыбнулась она.-- Добрый вечер был, когда я
за вами с термометром бегала.
-- То на службе было, не укоряйте. А сейчас я к вам в гости приш?л.
-- Вот как? -- (Это уж там само получалось, что подбрасывались ресницы
или широко открывались глаза, она этого не обдумывала.) -- Почему вы
думаете, что я принимаю гостей?
-- А потому что по ночным дежурствам вы всегда зубрили, а сегодня
учебников не вижу. Сдали последний?
-- Наблюдательны. Сдала.
-- И что получили? Впрочем, это неважно.
-- Впрочем, вс?-таки четв?рку. А почему неважно?
-- Я подумал: может быть тройку, и вам неприятно говорить. И теперь
каникулы?
Она мигнула с вес?лым выражением л?гкости. Мигнула -- и прониклась:
чего она, в самом деле, расстроилась? Две недели каникул, блаженство! Кроме
клиники -- больше никуда! Сколько свободного времени! И на дежурствах --
можно книжечку почитать, можно вот поболтать.
-- Значит, я правильно приш?л в гости?
-- Ну, садитесь.
-- Скажите, Зоя, но ведь каникулы, если я не забыл, раньше начинались
25-го января.
-- Так мы осенью на хлопке были. Это каждый год.
-- И сколько ж вам лет осталось учиться?
-- Полтора.
-- А куда вас могут назначить? Она пожала кругленькими плечами.
-- Родина необъятна.
Глаза е? с выкатком, даже когда она смотрела спокойно, как будто под
веками не помещались, просились наружу.
-- Но здесь не оставят?
-- Не-ет, конечно.
-- И как же вы семью бросите?
-- Какую семью? У меня бабушка одна. Бабушку -- с собой.
-- А папа-мама? Зоя вздохнула.
-- Мама моя умерла.
Костоглотов посмотрел на не? и об отце не спросил.
-- А вообще, вы -- здешняя?
-- Нет, из Смоленска. {25}
--Во-о! И давно оттуда?
-- В эвакуацию, когда ж.
-- Это вам было... лет девять?
-- Ага. Два класса там кончила... А потом здесь с бабушкой застряли.
Зоя потянулась к большой хозяйственной ярко-оранжевой сумке на полу у
стены, достала оттуда зеркальце, сняла врачебную шапочку, чуть всклочила
стянутые шапочкой волосы и начесала из них редкую, л?гкой дугой
подстриженную золотенькую ч?лку.
Золотой отблик отразился и на ж?сткое лицо Костоглотова. Он смягчился и
следил за ней с удовольствием.
-- А ваша где бабушка?-пошутила Зоя, кончая с зеркальцем.
-- Моя бабушка,-- вполне серь?зно принял Костоглотов,-- и мама моя...
умерли в блокаду.
-- Ленинградскую?
-- У-гм. И сестр?нку снарядом убило. Тоже была медсестрой. Козявка ещ?.
-- Да-а,-- вздохнула Зоя.-- Сколько погибло в блокаду! Проклятый
Гитлер!
Костоглотов усмехнулся:
-- Что Гитлер -- проклятый, это не требует повторных доказательств. Но
вс? же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.
-- Как?! Почему?
-- Ну, как! Гитлер и ш?л нас уничтожать. Неужели ждали, что он
приотворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не
толпитесь? Он воевал, он враг. А в блокаде виноват некто другой.
-- Кто же?? -- прошептала пораж?нная Зоя. Ничего подобного она не
слышала и не предполагала. Костоглотов собрал ч?рные брови.
-- Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с
Гитлером объединились Англия, Франция и Америка. Кто получал зарплату
десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону. Кто
оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные
склады под землю. Они-то и задушили мою мать -- вместе с Гитлером.
Просто это было, но как-то очень уж ново.
Сибгатов тихо сидел в своей ванночке позади них, в углу.
-- Но тогда..? тогда их надо... судить? -- ш?потом предположила Зоя.
-- Не знаю.-- Костоглотов скривил губы, и без того угловатые.-- Не
знаю.
Зоя не надевала больше шапочки. Верхняя пуговица е? халата была
расст?гнута, и виднелся ворот платья иззолота-серый.
-- Зоенька. А ведь я к вам отчасти и по делу.
-- Ах, вот как! -- прыгнули е? ресницы.-- Тогда, пожалуйста, в дневное
дежурство. А сейчас -- спать! Вы просились -- в гости? {26}
-- Я -- и в гости. Но пока вы ещ? не испортились, не стали
окончательным врачом -- протяните мне человеческую руку.
-- А врачи не протягивают?
-- Ну, у них и рука не такая... Да и не протягивают. Зоенька, я всю
жизнь отличался тем, что не любил быть мартышкой. Меня здесь лечат, но
ничего не объясняют. Я так не могу. Я у вас видел книгу -- "Патологическая
анатомия". Так ведь?
-- Так.
-- Это и есть об опухолях, да?
-- Да.
-- Так вот будьте человеком -- принесите мне е?! Я должен е? полистать
и кое-что сообразить. Для себя. Зоя скруглила губы и покачала головой:
-- Но больным читать медицинские книги противопоказано. Даже вот когда
мы, студенты, изучаем какую-нибудь болезнь, нам всегда кажется...
-- Это кому-нибудь другому противопоказано, но не мне! -- прихлопнул
Костоглотов по столу большой лапой.-- Я уже в жизни пуган-перепуган и
отпугался. Мне в областной больнице хирург-кореец, который диагноз ставил,
вот под Новый год, тоже объяснять не хотел, а я ему -- "говорите!" "У нас,
мол, так не положено!" "Говорите, я отвечаю! Я семейными делами должен
распорядиться!" Ну, и он мне лепанул: "Три недели прожив?те, больше не
ручаюсь!"
-- Какое ж он имел право!..
-- Молодец! Человек! Я ему руку пожал. Я знать должен! Да если я
полгода до этого мучился, а последний месяц не мог уже ни лежать, ни сидеть,
ни стоять, чтобы не болело, в сутки спал несколько минут -- так я уже что-то
ведь передумал! За эту осень я на себе узнал, что человек может переступить
черту смерти, ещ? когда тело его не умерло. Ещ? что-то там в тебе
кровообращается или пищеварится -- а ты уже, психологически, прош?л всю
подготовку к смерти. И пережил саму смерть. Вс?, что видишь вокруг, видишь
уже как бы из гроба, бесстрастно. Хотя ты не причислял себя к христианам и
даже иногда напротив, а тут вдруг замечаешь, что ты-таки уже простил всем
обижавшим тебя и не имеешь зла к гнавшим тебя. Тебе уже просто вс? и все
безразличны, ничего не порываешься исправить, ничего не жаль. Я бы даже
сказал: очень равновесное состояние, естественное. Теперь меня вывели из
него, но я не знаю -- радоваться ли. Вернутся все страсти -- и плохие, и
хорошие.
-- Да уж чего зада?тесь! Ещ? бы не радоваться! Когда вы сюда
поступили... Сколько это дней?..
-- Двенадцать.
-- И вот тут, в вестибюле, на диванчике крутились -- на вас смотреть
было страшно, лицо покойницкое, не ели ничего, температура тридцать восемь и
утром, и вечером,-- а сейчас? Ходите в гости... Это же чудо -- чтоб человек
за двенадцать дней так ожил! У нас так редко бывает. {27}
В самом деле -- тогда на лице его были как зубилом прорублены глубокие,
серые, частые морщины от постоянного напряжения. А сейчас их стало куда
меньше, и они посветлели.
-- Вс? счастье в том, что оказалось -- я хорошо переношу ренген.
-- Это далеко не часто! Это удача! -- с т?плым сердцем сказала Зоя.
Костоглотов усмехнулся:
-- Жизнь моя так была бедна удачами, что в этой рентгеновской есть своя
справедливость. Мне и сны сейчас стали сниться какие-то
расплывчато-приятные. Я думаю -- это признак выздоровления.
-- Вполне допускаю.
-- Так тем более мне надо понять и разобраться! Я хочу понять, в ч?м
состоит метод лечения, какие перспективы, какие осложнения. Мне настолько
полегчало, что, может, нужно лечение остановить? Это надо понять. Ни Людмила
Афанасьевна, ни Вера Корнильевна мне ничего не объясняют, лечат, как
обезьяну. Принесите книжечку, Зоя, прошу вас! Я вас не продам. Он говорил
так настоятельно, что оживился. Зоя в колебании взялась за ручку ящика в
столе.
-- Она у вас здесь? -- догадался Костоглотов.-- Зоенька, дайте! -- И
уже руку вытянул.-- Когда вы следующий раз дежурите?
-- В воскресенье дн?м.
-- И я вам отдам! Вс?! Договорились!
Какая она славная была, незаносчивая, с этой ч?лкой золотенькой, с
этими чуть выкаченными глазками.
Он только себя не видел, как во всех направлениях были закручены
угловатые вихры на его собственной голове, отл?жанные так на подушке, а
из-под курточки, недост?гнутой до шеи, с больничною простотой высовывался
уголок каз?нной бязевой сорочки.
-- Так-так-так,-- листал он книгу и лез в оглавление.-- Очень хорошо.
Тут я вс? найду. Вот спасибо. А то ч?рт его знает, ещ? может перелечат. Им
ведь только графу заполнить. Я ещ?, может, оторвусь. И хорошая аптека убавит
века.
-- Ну вот! -- всплеснула Зоя ладонями.-- Стоило вам давать! А ну-ка
назад!
И она потянула книгу одной рукой, потом двумя. Но он легко удерживал.
-- Порв?м библиотечную! Отдайте!
Круглые плотные плечи е? и круглые плотные небольшие руки были как
облитые в натянувшемся халате. Шея была ни худа, ни толста, ни коротка, ни
вытянута, очень соразмерна.
Перетягивая книгу, они сблизились и смотрели в упор. Его нескладное
лицо распустилось в улыбке. И шрам уже не казался таким страшным, да он и
был-то побледневший, давний. Свободной рукой мягко отнимая е? пальцы от
книги, Костоглотов ш?потом уговаривал:
-- Зоенька. Ну вы же не за невежество, вы же за просвещение. {28}
Как можно мешать людям развиваться? Я пошутил, я никуда не оторвусь.
Напористым ш?потом отвечала и она:
-- Да вы уж потому недостойны читать, что -- как вы себя запустили?
Почему вы не приехали раньше? Почему надо было приезжать уже мертвецом?
-- Э-э-эх,-- вздохнул Костоглотов уже полувслух.-- Транспорта не было.
-- Да что это за место такое -- транспорта не было? Ну, самол?том! Да
почему надо было допускать до последнего? Почему заранее не переехать в
более культурное место? Какой-нибудь врач, фельдшер у вас там был?
Она сняла пальцы с книги.
-- Врач есть, гинеколог. Даже два...
-- Два гинеколога!? -- подавилась Зоя.-- Так у вас там одни женщины?
-- Наоборот, женщин не хватает. Гинеколога два, а других врачей нет. И
лаборатории нет. Крови не могли взять на исследование. У меня РОЭ был,
оказывается -- шестьдесят, и никто не знал.
-- Кошмар! И опять бер?тесь решать -- лечиться или нет? Себя не жалеете
-- хоть бы близких своих пожалели, детей!
-- Детей? -- будто очнулся Костоглотов, будто вся эта вес?лая возня с
книгой была во сне, а вот опять он возвращается в сво? ж?сткое лицо и
медленную речь.-- У меня никаких детей нет.
-- А жена -- не человек? Он стал ещ? медленней.
-- И жены нет.
-- Мужчины всегда, что -- нет. А какие ж вы семейные дела собирались
улаживать? Корейцу что говорили?
-- Так я ему соврал.
-- А может мне -- сейчас?
-- Нет, правда нет.-- Лицо Костоглотова тяжелело.-- Я переборчив очень.
-- Она не выдержала вашего характера?-сочувственно кивнула Зоя.
Костоглотов совсем медленно покачал головой.
-- И не было никогда.
Зоя недоум?нно оценивала, сколько ж ему лет. Она шевельнула губами
раз-и отложила вопрос. И ещ? шевельнула-и ещ? отложила.
Зоя к Сибгатову сидела спиной, а Костоглотов лицом, и ему было видно,
как тот преосторожно поднялся из ванночки, обеими руками держась за
поясницу, и просыхал. Вид его был обстрадавшийся: от крайнего горя он уже
отстал, а к радости не вызывало его ничто.
Костоглотов вздохнул и выдохнул, как будто это работа была -- дышать.
-- Ох, закурить хочется! Здесь никак нельзя? {29}
-- Никак. И для вас курить -- это смерть.
-- Ни за что просто?
-- Просто ни за что. Особенно при мне. Но улыбалась.
-- А может одну вс?-таки?
-- Больные спят, как можно!
Он вс? же вытащил пустой длинный наборный мундштук ручной работы и стал
его сосать.
-- Знаете, как говорят: молодому жениться рано, а старому поздно.--
Двумя руками облокотился о е? стол и пальцы с мундштуком запустил в
волосы.-- Чуть-чуть я не женился после войны, хотя: я -- студент, она --
студентка. Поженились бы вс? равно, да пошло кувырком.
Зоя рассматривала малодружелюбное, но сильное лицо Костоглотова.
Костлявые плечи, руки -- но это от болезни.
-- Не сладилось?
-- Она... как это называется... погибла.-- Один глаз он закрыл в кривой
пожимке, а одним смотрел.-- Погибла, но вообще -- жива. В прошлом году мы
обменялись с ней несколькими письмами.
Он расщурился. Увидел в пальцах мундштук и положил его в карманчик
назад.
-- И знаете, по некоторым фразам в этих письмах я вдруг задумался: а на
самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась
мне? Может и не была?.. Что мы понимаем в двадцать пять лет?..
Он смотрел в упор на Зою т?мно-коричневыми глазищами:
-- Вот вы, например -- что сейчас понимаете в мужчинах? Ни-чер-та!
Зоя засмеялась:
-- А может быть как раз понимаю?
-- Никак этого не может быть,-- продиктовал Костоглотов.-- То, что вы
под пониманием думаете -- это не понимание. И выйдете замуж --
о-бя-за-тельно ошиб?тесь.
-- Перспективка! -- покрутила Зоя головой, и из той же большой
оранжевой сумки достала и развернула вышивание: небольшой кусочек, натянутый
на пяльцы, на н?м уже вышитый зел?ный журавль, а лиса и кувшин только
нарисованы.
Костоглотов смотрел, как на диво:
-- Вышиваете??
-- Чему вы удивляетесь?
-- Не представлял, что сейчас и студентка мединститута -- может вынуть
рукоделие.
-- Вы не видели, как девушки вышивают?
-- Кроме, может быть, самого раннего детства. В двадцатые годы. И то
уже считалось буржуазным. За это б вас на комсомольском собрании выхлестали.
-- Сейчас это очень распространено. А вы не видели? Он покрутил
головой. {30}
И осуждаете?
-- Что вы! Это так мило, уютно. Я любуюсь.
Она клала стежок к стежку, давая ему полюбоваться. Она смотрела в
вышивание, а он -- на не?. В ж?лтом свете лампы отсвечивали призолотой е?
ресницы. И отзолачивал открытый уголок платья.
-- Вы -- пч?лка с ч?лкой,-- прошептал он.
-- Как? -- она исподлобья взбросила бровки. Он повторил.
-- Да? -- Зоя будто ожидала похвалы и побольше.-- А там, где вы жив?те,
если никто не вышивает, так может быть свободно продаются мулинэ?
-- Как-как?
-- Му-ли-нэ. Вот эти нитки -- зел?ные, синие, красные, ж?лтые. У нас
очень трудно купить.
-- Мулинэ. Запомню и спрошу. Если есть -- обязательно пришлю. А если у
нас окажутся неограниченные запасы мулинэ -- так, может быть, вам проще
переехать самой к нам туда?
-- А куда это, вс?-таки,-- к вам?
-- Да можно сказать -- на целину.
-- Так вы -- на целине? Вы -- целинник?
-- То есть, когда я туда приехал, никто не думал, что целина. А теперь
выяснилось, что -- целина, и к нам приезжают целинники. Вот будут
распределять -- проситесь к нам! Наверняка не откажут. К нам -- не откажут.
-- Неужели у вас так плохо?
-- Ничуть. Просто у людей перев?рнуты представления -- что хорошо и что
плохо. Жить в пятиэтажной клетке, чтоб над твоей головой стучали и ходили, и
радио со всех сторон -- это считается хорошо. А жить трудолюбивым
земледельцем в глинобитной хатке на краю степи -- это считается крайняя
неудача.
Он говорил ничуть не в шутку, с той утомл?нной убежд?нностью, когда не
хочется даже силой голоса укрепить доводы.
-- Но степь или пустыня?
-- Степь. Барханов нет. Вс? же травка кой-какая. Раст?т жан-так --
верблюжья колючка, не знаете? Это -- колючка, но в июле на ней розоватые
цветы и даже очень тонкий запах. Казахи делают из не? сто лекарств.
-- Так это в Казахстане?
-- У-гм.
-- Как же называется?
-- Уш-Тер?к.
-- Это -- аул?
-- Да хотите -- аул, а хотите -- и районный центр. Больница. Только
врачей не хватает. Приезжайте. Он сощурился.
-- И больше ничего не раст?т?
-- Нет, почему же, есть поливное земледелие. Сахарная св?кла, кукуруза.
На огородах вообще вс?, что угодно. Только трудиться {31} надо много. С
кетмен?м. На базаре у греков всегда молоко, у курдов баранина, у немцев
свинина. А какие живописные базары, вы бы видели! Все в национальных
костюмах, приезжают на верблюдах.
-- Вы -- агроном?
-- Нет. Землеустроитель.
-- А вообще зачем вы там жив?те? Костоглотов почесал нос:
-- Мне там климат очень нравится.
-- И нет транспорта?
-- Да почему, хо-одят машины, сколько хотите.
-- Но зачем вс?-таки туда поеду я? Она смотрела искоса. За то время,
что они болтали, лицо Костоглотова подобрело и помягчело.
-- Вы? -- Он поднял кожу со лба, как бы придумывая тост.-- А откуда вы
знаете, Зоенька, в какой точке земли вы будете счастливы, в какой --
несчастливы? Кто скажет, что знает это о себе?

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован