20 декабря 2000
2511

30. Старый доктор

Доктор Орещенков за семьдесят пять лет жизни и полвека лечения больных
не заработал каменных палат, но деревянный одноэтажный домик с садиком все
же купил, ещ? в двадцатых годах. И с тех пор тут и жил. Домик стоял на одной
из тихих улиц, не только с широким бульваром, но и просторными тротуарами,
отводившими дома от улицы на добрых пятнадцать метров. На тротуарах ещ? в
прошлом веке принялись толстоствольные деревья, чьи верхи в летнее время
сплошь сдвигались в зел?ную крышу, а каждого низ был обкопан, очищен и
огражд?н чугунной реш?точкой. В зной люди шли тут, не чувствуя жестокости
солнца, и ещ? рядом с тротуаром в канавке, обложенной плитками, бежала
прохладная арычная вода. Эта дуговая улица окружала добротнейшую красивейшую
часть города и сама была из лучших е? украшений. (Впрочем {282} ворчали в
горсовете, что уж очень растянуты эти одноэтажные, не притиснутые друг ко
другу дома, что дороги становятся коммуникации, и пора тут сносить и строить
пятиэтажные.)
Автобус не подходил близко к дому Орещенкова, и Людмила Афанасьевна шла
пешком. Был очень т?плый, сухой вечер, ещ? не смеркалось, ещ? видно было,
как в первом нежном роспуске -- одни больше, другие меньше,-- деревья
готовятся к ночи, а свечевидные тополя ещ? нисколько не зелены. Но Донцова
смотрела под ноги, не вверх. Не весела и условна была вся эта весна, и никак
не известно, что будет с Людмилой Афанасьевной, пока все эти деревья
распустят листья, выжелтят и сбросят. Да и прежде она всегда так была
занята, что не выпадало ей остановиться, голову запрокинуть и прощуриться.
В домике Орещенкова были рядом калитка и парадная дверь с медной
ручкой, с бугровидными фил?нками, по-старинному. В таких домах такие
немолодые двери чаще всего забиты, и идти надо через калитку. Но здесь не
заросли травой и мхом две каменные ступеньки к двери, и по-прежнему была
начищена медная дощечка с каллиграфической косой гравировкой: "Доктор Д. Т.
Орещенков". И чашечка электрического звонка была не застаревшая.
В не? Людмила Афанасьевна и нажала. Послышались шаги, дверь открыл сам
Орещенков в поношенном, а когда-то хорошем, коричневом костюме и с
расст?гнутым воротом рубашки.
-- А-а, Людочка,--лишь слегка поднимал он углы губ, но это уже означало
у него самую широкую улыбку.-- Жду, входите, очень рад. Рад, хотя и не рад.
По хорошему поводу вы бы старика не навестили.
Она звонила ему, что просит разрешения прийти. Она могла бы и всю
просьбу высказать по телефону, но это было бы невежливо. Сейчас она виновато
убеждала его, что навестила б и без худого случая, а он не давал ей снять
пальто самой.
-- Позвольте, я ещ? не развалина!
Он повесил е? пальто на колок длинной полированной т?мной вешалки,
при?мистой ко многим посетителям, и пов?л по гладко-окрашенным деревянным
полам. Они обминули коридором лучшую светлую комнату дома, где стоял рояль с
поднятым пюпитром, вес?лым от распахнутых нот, и где жила старшая внучка
Орещенкова; перешли столовую, окна которой, заслон?нные сухими сейчас
плетями винограда, выходили во двор, и где стояла большая дорогая радиола; и
так добрались до кабинета, вкруговую обнесенного книжными полками, со
старинным тяжеловесным письменным столом, старым диваном и удобными
креслами.
-- Слушайте, Дормидонт Тихонович,-- сощуренными глазами провела Донцова
по стенам.-- У вас книг, по-моему, ещ? больше стало.
-- Да нет,-- слегка покачал Орещенков большой литой головой.-- Подкупил
я, правда, десятка два недавно, а знаете у кого? -- И смотрел чуть весело.--
У Азначеева. Он на пенсию перешел, ему видите ли, шестьдесят лет. И в этот
день выяснилось, что никакой он {283} не рентгенолог, что никакой медицины
он знать больше ни одного дня не хочет, что он -- исконный пчеловод и теперь
будет только пч?лами заниматься. Как это может быть, а? Если ты пчеловод --
что ж ты лучшие годы терял?.. Так, ну куда вы сядете, Людочка? -- спрашивал
он седоватую бабушку Донцову. И сам же решил за не?: -- Вот в этом кресле
вам будет очень удобно.
-- Да я не собираюсь рассиживаться, Дормидонт Тихонович. Я на
минутку,-- ещ? возражала Донцова, но глубоко опустилась в это мягкое кресло
и сразу почувствовала успокоение, и даже почти уверенность, что только
лучшее из решений будет принято сейчас здесь. Бремя постоянной
ответственности, бремя главенства и бремя выбора, который она должна была
сделать со своей жизнью,-- вс? снялось с е? плеч ещ? у вешалки в коридоре и
вот окончательно свалилось, когда она погрузилась в это кресло. С
отдохновением она мягко прошлась глазами по кабинету, знакомому ей, и с
умилением увидела старый мраморный умывальник в углу -- не раковину новую, а
умывальник с подставным ведром, но вс? закрыто и очень чисто.
И посмотрела прямо на Орещенкова, радуясь, что он жив, что он есть и
всю е? тревогу перейм?т на себя. Он ещ? стоял. Он ровно стоял, склонности
горбиться не было у него, вс? та же тв?рдая постановка плеч, посадка головы.
Он всегда выглядел так уверенно, будто, леча других, сам абсолютно не может
заболеть. Со средины его подбородка стекала небольшая обстриженная
серебряная струйка бороды. Он ещ? не был лыс, не до конца даже сед, и
полугладким пробором, кажется мало изменившимся за годы, лежали его волосы.
А лицо у него было из тех, черты которых не движутся от чувств -- остаются
ровны, на предназначенном месте. И только брови, вскинутые сводчатыми
углами, ничтожными малыми перемещениями принимали на себя весь охват
переживаемого.
-- А уж меня, Людочка, извините, я -- за стол. Это пусть не будет
официально. Просто я к месту присиделся.
Ещ? бы не присидеться! Когда-то часто, каждый день, потом реже, но и
теперь ещ? вс?-таки в этот кабинет приходили к нему больные и иногда сидели
здесь подолгу за мучительным разговором, от которого зависело вс? будущее.
За извивами этого разговора почему-то на всю жизнь могли врезаться в память
зел?ное сукно стола, окруж?нное т?мно-коричневым дубовым обводом, или
старинный разрезной деревянный нож, никелированная медицинская палочка
(смотреть горло), чернильница под медной крышкой или крепчайший
темно-бордовый остывший чай в стакане. Доктор сидел за своим столом, а то
поднимался и прохаживался к умывальнику или книжной полке, когда надо было
дать больному отдохнуть от его взгляда и подумать. Вообще же
ровно-внимательные глаза доктора Орещенкова никогда без надобности не
отводились в сторону, не потуплялись к столу и бумагам, они не теряли ни
минуты, предоставленной смотреть на пациента или собеседника. Глаза эти были
главным прибором, через который доктор Орещенков воспринимал больных и
учеников и передавал им сво? решение и волю. {284}
Меж многих преследований, испытанных Дормидонтом Тихоновичем за свою
жизнь: за революционерство в 902-м году (он и посидел тогда недельку в
тюрьме с другими студентами); потом за то, что отец его покойный был
священник; потом за то, что сам он в первой империалистической войне в
царской армии был бригадным врачом, да не просто бригадным врачом, но, как
установлено свидетелями, в момент панического отступления полка вскочил на
лошадь, завернул полк и увл?к его снова в эту империалистическую свалку,
против немецких рабочих; -- меж всех этих преследований самое настойчивое и
стискивающее было за то, что Орещенков упорно держался своего права вести
частную врачебную практику, хотя она вс? жесточе повсеместно запрещалась как
источник предпринимательства и обогащения, как нетрудовая деятельность, на
каждом шагу повседневно рождающая буржуазию. И на некоторые годы он должен
был снять врачебную табличку и с порога отказывать всем больным, как бы ни
просили они и как бы ни было им плохо -- потому что по соседству
выставлялись добровольные и платные шпионы финотдела, да и сами больные не
могли удержаться от рассказов -- и это грозило доктору потерей всякой
работы, а то и жилья.
А между тем именно правом частной практики он в своей деятельности
дорожил более всего. Без этой гравированной дощечки на двери он жил как
будто нелегально, как будто под чужим именем. Он принципиально не защищал ни
кандидатской, ни докторской диссертаций, говоря, что диссертация ничуть не
свидетельствует об успехах ежедневного лечения, что больному даже
стеснительно, если его врач -- профессор, а за время, потраченное на
диссертацию, лучше подхватить лишнее направление. Только в здешнем
мединституте за тридцать лет Орещенков переработал и в терапевтической
клинике, и в детской, и в хирургической, и в инфекционной, и в урологической
и даже в глазной, и лишь после этого всего стал рентгенологом и онкологом.
Пожимкой губ, всего лишь миллиметровой, выражал он сво? мнение о
"заслуженных деятелях науки". Он так высказывался, что если человека при
жизни назвали деятелем, да ещ? заслуженным,-- то это его конец: слава,
которая уже мешает лечить, как слишком пышная одежда мешает двигаться.
"Заслуженный деятель" ид?т со свитой -- и лиш?н права ошибиться, лиш?н права
чего-нибудь не знать, даже лиш?н права задуматься; он может быть пресыщен,
вял, или отстал и скрывает это -- а все ждут от него непременно чудес.
Так, вот ничего этого не хотел себе Орещенков, а только медной дощечки
на двери и звонка, доступного прохожему.
И вс?-таки сложилось так счастливо, что однажды Орещенков спас уже
совсем умиравшего сына одного крупного здешнего руководителя. А ещ? раз --
самого руководителя, не этого, но тоже крупного. И ещ? несколько раз --
членов разных важных семей. И вс? это было здесь, в одном городе, он никуда
не уезжал. И тем создалась слава доктора Орещенкова во влиятельных кругах и
некий ореол защиты вокруг него. Может быть, в чисто-русском городе {285} не
облегчило б ему и это, но в более покладистом восточном умели как-то не
заметить, что он снова повесил табличку и снова кого-то принимал. После
войны он уже не состоял на постоянной работе нигде, но консультировал в
нескольких клиниках, ходил на заседания научных обществ. Так с шестидесяти
пяти лет он стал безвозбранно вести ту жизнь, которую считал для врача
правильной.
-- Так вот, Дормидонт Тихонович, пришла я вас просить: не сможете ли вы
приехать посмотреть мой желудочно-кишечный?.. В какой день вам будет удобно
-- в тот мы и назначим...
Вид е? был сер, голос ослаблен. Орещенков смотрел на не? ровным
неотводимым взглядом.
-- Вне сомнения, выберем и день. Но вы мне, вс?-таки, назовите ваши
симптомы. И что вы думаете сами.
-- Симптомы я все вам сейчас назову,-- но что я сама думаю? Вы знаете,
я стараюсь не думать! То есть, я думаю об этом слишком много, стала ночами
не спать, а легче бы всего мне самой не знать! Серь?зно. Вы примете решение,
нужно будет лечь -- я лягу, а знать -- не хочу. Если ложиться, то легче бы
мне диагноза не знать, чтоб не соображать во время операции: а что они там
сейчас могут делать? а что там сейчас вытягивают? Вы понимаете?
От большого ли кресла или от ослабших плеч, она не выглядела сейчас
крупной, большой женщиной. Она уменьшилась.
-- Понимать может быть и понимаю, Людочка, но не разделяю. А почему уж
вы так сразу об операции?
-- Ну, надо быть ко всему...
-- А почему вы тогда не пришли раньше? Уж вы-то -- знаете...
-- Да вот так, Дормидонт Тихонович! -- вздохнула Донцова.-- Жизнь
такая, крутишься, крутишься. Конечно, надо было раньше... Да не так-то у
меня и запущено, не думайте! -- К ней возвращалась е? убыстр?нная деловая
манера.-- Но почему такая несправедливость: почему меня, онколога, должна
настичь именно онкологическая болезнь, когда я их все знаю, когда
представляю все сопутствия, последствия, осложнения?..
-- Никакой тут несправедливости нет,-- басовостью и отмеренностью очень
убеждал его голос.-- Напротив, это в высшей степени справедливо. Это самое
верное испытание для врача: заболеть по своей специальности.
(В ч?м же тут справедливо? В ч?м тут верно? Он рассуждает так потому,
что не заболел сам.)
-- Вы Паню Ф?дорову помните, сестру? Она говорила: "ой, что это я
неласковая с больными стала? Пора мне опять в больнице полежать..."
-- Никогда не думала, что буду так переживать! -- хрустнула Донцова
пальцами в пальцах.
И вс?-таки сейчас она меньше изводилась, чем вс? последнее время.
-- Так что ж вы у себя наблюдаете? {286}
Она стала рассказывать, сперва в общих чертах, однако он потребовал
дотонка.
-- Но, Дормидонт Тихонович, я совсем не собиралась отнимать у вас
субботний вечер! Если вы вс? равно приедете смотреть меня на рентгене...
-- А вы не знаете, какой я еретик? что я и до рентгена двадцать лет
работал? И какие диагнозы ставили! Очень просто: ни одним симптомом -- не
пренебречь, все симптомы -- в порядке их появления. Ищешь диагноз такой,
чтобы сразу все симптомы охватил -- он-то, голубчик, и верен! он и есть! С
рентгеном -- как с фотоэкспонометром или с часами: когда они при тебе --
совсем разучаешься определять на глаз выдержки, по чувству -- время. А когда
их нет -- быстро подтягиваешься. Врачу было трудней, да больным легче,
меньше исследований.
И Донцова стала рассказывать, дифференцируя и группируя симптомы и
заставляя себя не упускать тех подробностей, которые могли бы потянуть на
тяж?лый диагноз (хотя невольно хотелось что-то упустить и услышать: "Так
ерунда у вас, Людочка, ерунда."). Назвала она и состав крови, плохонький
состав, и РОЭ повышенный. Он выслушал е? сплошно, стал задавать вопросы ещ?.
Иногда кивал, как о л?гком, встречающемся у каждого, а "ерунда" вс?-таки не
сказал. У Донцовой мелькнуло, что по сути он уже, наверно, вынес и диагноз,
и даже можно прямо сейчас спросить, не дожидаясь дня рентгена. Но так сразу,
так прямо спросить и, верно ли, неверно, что-то узнать -- вот прямо сейчас
узнать -- было очень страшно. Надо было непременно оттянуть, смягчить
несколькими днями ожидания!
Как дружески они разговаривали, встречаясь на научных заседаниях! Но
вот она пришла и призналась в болезни -- как в преступлении, и сразу лопнула
струна равенства между ними! Нет, не равенства -- равенства с учителем
никогда и не было, но резче того: своим признанием она исключила себя из
благородного сословия врачей и переводила в податное зависимое сословие
больных. Правда, Орещенков не пригласил сейчас же прощупать больное место.
Он вс? так же разговаривал с ней как с гостьей. Он, кажется, предлагал ей
состоять в обоих сословиях сразу,-- но она была смята и не могла уже
держаться по-прежнему.
-- Собственно, и Верочка Гангарт сейчас такой диагност, что я могла бы
ей вполне довериться,-- вс? в той же быстрой манере, выработанной плотным
рабочим дн?м, метала фразы Донцова,-- но поскольку есть вы, Дормидонт
Тихонович, я решилась...
Орещенков вс? смотрел и смотрел на не?. Сейчас Донцова плохо видела, но
уже два года как в его неуклонном взгляде замечала она как бы постоянный
присвет отреч?нности. Это появилось после смерти его жены.
-- Ну, а если прид?тся вс?-таки... побюллетенить? Значит, за себя
Верочку?
("Побюллетенить"! Он наш?л мягчайшее из слов! Но, значит, у не? н е
н и ч е г о?..) {287}
-- Да. Она созрела, она вполне может вести отделение. Покивал
Орещенков, взялся за струйчатую бородку:
-- Созрела-то созрела, а -- замуж?.. Донцова покрутила головой.
-- И моя внучка так.-- Орещенков без надобности переш?л на ш?пот.--
Никого себе не найд?т. Непростое дело.
Углы его бровей оттенком перемещения выразили тревогу.
Он сам настоял не откладывать нисколько, а посмотреть Донцову в
понедельник.
(Так торопится?..)
Наступила, может быть, та пауза, от которой удобно встать и откланяться
с благодарностями. И Донцова поднялась. Но Орещенков заупрямился, что она
должна выпить стакан чаю.
-- Да я совсем не хочу! -- уверяла Людмила Афанасьевна.
-- Зато я хочу! Мне как раз время пить чай. Он-таки тянул, тянул е? из
разряда преступно-больных в разряд безнад?жно-здоровых!
-- А молодые ваши дома?
"Молодым" было по столько же лет, как и Людмиле Афанасьевне.
-- Нет. И внучки нет. Я один.
-- Так это вы ещ? и хозяйничать для меня будете? Ни за что!
-- Да не буду я хозяйничать. Термос -- полный. А разные там кексы и
блюдечки из буфета -- ладно, достанете вы.
И они перешли в столовую и стали пить чай на уголке квадратного
дубового стола, на котором вполне мог бы станцевать и слон, и который бы ни
в какую дверь отсюда, наверно, не выпятился. Настенные часы, тоже не
молоденькие, показывали ещ? не позднее время.
Дормидонт Тихонович стал говорить о внучке, о своей любимице. Она
недавно кончила консерваторию, играет прелестно, и умница, что не часто
среди музыкантов, и привлекательна. Он и карточку е? новую показал, но
говорил не многословно, не претендуя занять внучкой вс? внимание Людмилы
Афанасьевны. Да все внимание она и ничему уже не могла бы отдать, потому что
оно разбилось на куски и не могло быть собрано в целое. Как странно было
сидеть и беспечно пить чай с человеком, который уже представляет размеры
опасности, который, может быть, уже и дальнейший ход болезни предвидит, а
вот же -- ни слова, только пододвигает печенье.
Был повод высказаться и ей, но не о разведенной дочери, о которой
слишком наболело, а о сыне. Сын достиг восьмого класса и тут осознал и
заявил, что учиться дальше он не видит никакого смысла! И ни отец, ни мать
не могли найти против него аргументов, все аргументы отскакивали от его
лба.-- Нужно быть культурным человеком! -- "А зачем?" -- Культура -- это
самое главное! -- "Самое главное -- это весело жить." -- Но без образования
у тебя не будет хорошей специальности! -- "И не надо." -- Значит, будешь
простым рабочим? -- "Нет, ишачить не буду." -- На что ж ты будешь {288}
жить? -- "Всегда найду. Надо уметь." Он связался с подозрительной компанией,
и Людмила Афанасьевна тревожилась.
Такое выражение было у Орещенкова, будто и не слышав этой истории, он
уже давно е? слышал.
-- А ведь между другими наставниками молод?жи мы потеряли ещ? одного,
очень важного,-- сказал он,-- семейного доктора! Девочкам в четырнадцать лет
и мальчикам в шестнадцать надо обязательно разговаривать с доктором. И не за
партами по сорок человек сразу (да и так-то не разговаривают), и не в
школьном мед-кабинете, пропуская каждого в три минуты. Надо, чтоб это был
тот самый дядя доктор, которому они с детства показывали горлышко и который
сиживал у них за чаем. Если теперь этот беспристрастный дядя доктор, добрый
и строгий, которого не возьм?шь ни капризом, ни просьбой, как родителей,
вдруг запр?тся с девочкой или с мальчиком в кабинете? Да завед?т исподволь
какой-то странный разговор, который вести и стыдно, и интересно очень, и где
безо всяких вопросов младшего доктор догадается и на вс? самое главное и
трудное ответит сам? Да может и на второй такой разговор позов?т? Так ведь
он не только предупредит их от ошибок, от ложных порывов, от порчи своего
тела, но и вся картина мира для них омоется и уляжется. Как только они будут
поняты в их главной тревоге, в их главном поиске -- им не станет уже
казаться, что они так безнад?жно непоняты и в остальных отношениях. С этого
мига им внятнее станут и всякие иные доводы родителей.
Орещенков говорил полнозвучным голосом, ещ? никак не давшим трещин
старости, он смотрел ясными глазами, живым смыслом их ещ? доубеждая, но
Донцова заметила, что от минуты к минуте е? покидает благостное успокоение,
освежившее е? в кресле кабинета, а какая-то грязца, что-то тоскливое,
поднимается, поднимается в груди, ощущение чего-то потерянного, или даже
теряемого вот сейчас, пока она слушает рассудительную речь, а надо б встать,
уйти, поспешить -- хотя неизвестно, куда же, зачем.
-- Это верно,-- согласилась Донцова.-- Половое воспитание у нас
заброшено.
От Орещенкова не укрылась эта перебегающая смутность, нетерпеливая
растерянность на лице Донцовой. Но для того, чтобы в понедельник зайти за
рентгеновский экран, ей, не желающей знать, совсем не надо было в этот
субботний вечер ещ? и ещ? перебирать симптомы, ей и надо было отвлечься в
беседе.
-- Вообще, семейный доктор -- это самая нужная фигура в жизни, а е?
докорчевали. Поиск врача бывает так интимен, как поиск мужа-жены. Но даже
жену хорошую легче найти, чем в наше время такого врача.
Людмила Афанасьевна наморщила лоб.
-- Ну да, но сколько ж надо семейных докторов? Это уже не может
вписаться в нашу систему всеобщего бесплатного народного лечения.
-- Всеобщего -- может, бесплатного -- нет,-- рокотал Орещенков сво?.
{289}
-- А бесплатность -- наше главное достижение.
-- Да уж такое ли? Что значит "бесплатность"? -- платит не пациент, а
народный бюджет, но он из тех же пациентов. Это лечение не бесплатное, а
обезличенное. Сейчас не знаешь, сколько б заплатил за душевный при?м, а
везде -- график, норма выработки, следующий! Да и за чем ходят? -- за
справкой, за освобождением, за ВТЭКом, а врач должен разоблачать. Больной и
врач как враги -- разве это медицина?
А симптомы, симптомы лезли в голову и напирали выстроиться в худший из
рядов...
-- Я не говорю, что вс? лечение полностью надо сделать платным. Но
первичное -- обязательно. А уж когда определено больному ложиться в клинику
и к аппаратам -- там справедливо бесплатное. Да и то вот в вашей клинике:
почему два хирурга оперируют, а трое в рот им смотрят? Потому что зарплата
им ид?т, о ч?м беспокоиться? А если б деньги от пациентов да ни один пациент
бы к ним не пош?л -- забегал бы ваш Халмухамедов! Или Пант?хина. Тем или
иным способом, Людочка, но врач должен зависеть от впечатления,
производимого им на больных. От своей популярности.
-- Ну, не дай Бог ото всех зависеть! От какой-нибудь скандалистки...
-- А от главврача зависеть -- почему лучше? А из кассы получать как
чиновник -- почему честней?
-- А дотошные есть, замучают тебя теоретическими вопросами, так на вс?
отвечай?
-- Да. И на вс? отвечай.
-- Да когда ж вс? успеть! -- возмутилась и оживилась к разговору
Донцова. Ему хорошо тут в домашних туфлях расхаживать по комнате.-- Вы
представляете, какие сейчас темпы в лечебных учреждениях? Вы таких не
застали.
Видел Орещенков по усталому заморганному лицу Людмилы Афанасьевны, что
отвлекающий разговор не оказался ей полезен. Тут ещ? открылась дверь с
веранды и вош?л -- вош?л будто п?с, но такой крупный, т?плый и невероятный,
как человек, зачем-то ставший на четыре ноги. Людмила Афанасьевна хотела
испугаться, не укусит ли, но как разумного человека с печальными глазами его
невозможно было пугаться.
Он ш?л по комнате мягко, даже задумчиво, не предвидя, что здесь кто-то
может удивиться его входу. На один только раз, выражая входную фразу, он
поднял пышную белую метлу хвоста, мотнул ею в воздухе и опустил. Кроме
ч?рных висячих ушей весь он был рыже-белый, и два этих цвета сложным узором
перемежались в его шерсти: на спину ему как бы положили белую попону, бока
были ярко-рыжие, а зад даже апельсиновый. Правда, он подош?л к Людмиле
Афанасьевне и понюхал е? колени, но вс? это очень ненавязчиво. И не сел близ
стола на свой апельсиновый зад, как ожидалось бы от всякой собаки, и не
выразил какого-либо интереса к еде на поверхности стола, лишь немного
превышающего верх его головы, {290} а так на четыр?х лапах и остался,
круглыми сочно коричневыми глазищами смотря повыше стола с трансцендентной
отреч?нностью.
-- Да какая же это порода?? -- изумилась Людмила Афанасьевна и первый
раз за вечер забыла о себе и своей боли.
-- Сен-бернар,-- поощрительно смотрел Орещенков на пса.-- Вс? бы
хорошо, только уши слишком длинные, в миску сваливаются.
Людмила Афанасьевна разглядывала пса. Такому не место было в уличной
суете, такого пса и никаким транспортом, наверно, не разрешалось перевозить.
Как снежному человеку только и осталось место в Гималаях, так подобной
собаке только и оставалось жизни в одноэтажном доме при саде.
Орещенков отрезал кусок пирога и предложил псу -- но не бросил, как
бросают другим разным собакам, а именно угостил его пирогом как равного -- и
тот как равный, неторопливо снял зубами с ладони-тарелки, может быть и не
голодный, но из вежливости.
И почему-то приход этой спокойной задумчивой собаки освежил и
развеселил Людмилу Афанасьевну, и уже встав из-за стола она подумала, что не
так-то вс? ещ? с ней плохо, даже если операция, а вот плохо она слушала
Дормидонта Тихоновича и:
-- Просто бессовестно! Пришла со своей болячкой и не спрошу: а как же
ваше здоровье? как -- вы?
Он стоял против не? -- ровный, даже дородный, с ещ? ничуть не
слезящимися глазами, со вс? дослышивающими ушами, и что он старше е? на
двадцать пять лет -- в это нельзя было поверить.
-- Пока ничего. Я вообще решил не болеть перед смертью. Умру, как
говорится, в одночасье.
Он проводил е?, вернулся в столовую и опустился в качалку -- гнутую,
ч?рную, с ж?лтой сеткой, пот?ртой спиною за много лет. Он опустился малым
качком и как только она сама затихла -- больше не раскачивался. В том
особенном положении перепрокинутости и свободы, которое да?т качалка, он
замер и совсем не двигался долго.
Ему теперь часто надо было так отдыхать. И не меньше, чем требовало
тело этого восстановления сил,-- его внутреннее состояние, особенно после
смерти жены, требовало молчаливого углубления, свободного от внешнего звука,
разговора, от деловых мыслей, даже ото всего того, что делало его врачом.
Его внутреннее состояние как будто требовало омыться, опрозрачнеть. В такие минуты весь смысл существования -- его самого за долгое прошлое и за короткое будущее, и его покойной жены, и его молоденькой внучки, и всех вообще людей представлялся ему не в их главной деятельности, которою они постоянно только и занимались, в ней полагали весь интерес и ею были известны людям. А в том, насколько удавалось им сохранить неомутненным, непродрогнувшим, неискаженным -- изображение вечности, зароненное каждому. Как серебряный месяц в спокойном пруду.

www.lib.ru
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован