20 декабря 2000
2116

5. Тревоги врачей

Как это называется? -- расстроена? угнетена? -- какой-то невидимый, но
плотный тяж?лый туман входит в грудь, а вс? наше облегает и сдавливает к
середине. И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже
понимаем, что именно нас так утеснило.
Вот это чувствовала Вера Корнильевна, кончая обход и спускаясь вместе с
Донцовой по лестнице. Ей было очень нехорошо.
В таких случаях помогает вслушаться и разобраться: отчего это вс?? И
выставить что-то в заслон.
Вот что было: была боязнь за м а м у -- так звали между собой Людмилу
Афанасьевну три е? ординатора-лучевика. Мамой она приходилась им и по
возрасту -- им всем близ тридцати, а ей под пятьдесят; и по тому особенному
рвению, с которым натаскивала их на работу: она сама была старательна до
въедливости и хотела, чтоб ту же старательность и въедливость усвоили все
три "дочери"; она была из последних, ещ? охватывающих и рентгенодиагностику
и рентгенотерапию, и вопреки направлению времени и дроблению знаний,
добивалась, чтоб е? ординаторы тоже удержали обе. Не было секрета, который
она таила бы для себя и не поделилась. И когда Вера Гангарт то в одном, то в
другом оказывалась живей и острей е?, то "мама" только радовалась. Вера
работала у не? уже восемь лет, от самого института -- и вся сила, которую
она в себе теперь чувствовала, сила вытягивать умоляющих людей из
запахнувшей их смерти,-- вся произошла от Людмилы Афанасьевны.
Этот Русанов мог причинить "маме" тягучие неприятности. Мудрено голову
приставить, а срубить немудрено.
Да если бы только один Русанов! Это мог сделать любой больной с
ожесточ?нным сердцем. Ведь всякая травля, однажды кликнутая,-- она не лежит,
она бежит. Это -- не след по воде, это борозда по памяти. Можно е? потом
заглаживать, песочком засыпать,-- но крикни опять кто-нибудь хоть спьяну:
"бей врачей!" или "бей инженеров!" -- и палки уже при руках.
Клочки подозрений остались там и сям, проносятся. Совсем недавно лежал
в их клинике по поводу опухоли желудка шоф?р {43}
МГБ. Он был хирургический, Вера Корнильевна не имела к нему никакого
отношения, но как-то дежурила ночью и делала вечерний обход. Он жаловался на
плохой сон. Она назначила ему бромурал, но узнав от сестры, что мелка
расфасовка, сказала: "Дайте ему два порошка сразу!" Больной взял, Вера
Корнильевна даже не заметила особенного его взгляда. И так бы не узналось,
но лаборантка их клиники была этому шоф?ру соседка по квартире, и навещала
его в палате. Она прибежала к Вере Корнильевне взволнованная: шоф?р не выпил
порошков (почему два сразу?), он не спал ночь, а теперь выспрашивал
лаборантку: "Почему е? фамилия Гангарт? Расскажи о ней поподробней. Она
отравить меня хотела. Надо ею заняться."
И несколько недель Вера Корнильевна ждала, что ею з а й м у т с я. И
все эти недели она должна была неуклонно, неошибочно и даже со вдохновением
ставить диагнозы, безупречно отмерять дозы лечения и взглядом и улыбкой
подбодрять больных, попавших в этот пресловутый раковый круг, и от каждого
ожидать взгляда: "А ты не отравительница?"
Вот ещ? что сегодня было особенно тяжело на обходе: что Костоглотов,
один из самых успешливых больных и к которому Вера Корнильевна была особенно
почему-то добра,-- Костоглотов именно так и спросил "маму", подозревая
какой-то злой эксперимент над собой.
Шла удруч?нная с обхода и Людмила Афанасьевна и тоже вспоминала
неприятный случай -- с Полиной Заводчиковой, скандальнейшей бабой. Не сама
она была больна, но сын е?, а она лежала с ним в клинике. Ему вырезали
внутреннюю опухоль -- и она напала в коридоре на хирурга, требуя выдать ей
кусочек опухоли сына. И не будь это Лев Леонидович, пожалуй бы и получила. А
дальше у не? была идея -- отнести этот кусочек в другую клинику, там
проверить диагноз и если не сойд?тся с первоначальным диагнозом Донцовой, то
вымогать деньги или в суд подавать. Не один такой случай был на памяти у
каждой из них. Теперь, после обхода, они шли договорить друг с другом то,
чего нельзя было при больных, и принять решения.
С помещениями было скудно в Тринадцатом корпусе, и не находилось
комнатки для врачей лучевого отделения. Они не помещались ни в операторской
"гамма-пушки", ни в операторской длиннофокусных рентгеновских установок на
сто двадцать и двести тысяч вольт. Было место в рентгенодиагностическом, но
там постоянно темно. И поэтому свой стол, где они разбирались с текущими
делами, писали истории болезни и другие бумаги, они держали в лечебном
кабинете короткофокусных рентгеновских установок -- как будто мало им было
за годы и годы их работы тошнотного рентгеновского воздуха с его особенным
запахом и разогревом.
Они пришли и сели рядом за большой этот стол без ящиков, грубо
остроганный. Вера Корнильевна перекладывала карточки стационара -- женские и
мужские, разделяя, какие она сама обработает, а о каких надо решить вместе.
Людмила Афанасьевна {44} угрюмо смотрела перед собой в стол, чуть выкатив
нижнюю губу и постукивая карандашиком.
Вера Корнильевна с участием взглядывала на не?, но не решалась сказать
ни о Русанове, ни о Костоглотове, ни об общей врачебной судьбе -- потому что
понятное повторять ни к чему, а высказаться можно недостаточно тонко,
недостаточно осторожно и только задеть, не утешить.
А Людмила Афанасьевна сказала:
-- Как же это бесит, что мы бессильны, а?! -- (Это могло быть о многих,
осмотренных сегодня.) Ещ? постучала карандашиком.-- Но ведь нигде ошибки не
было.-- (Это могло быть об Азовкине, о Мурсалимове.) -- Мы когда-то
шатнулись в диагнозе, но лечили верно. И меньшей дозы мы дать не могли тоже.
Нас погубила бочка.
Вот как! -- она думала о Сибгатове! Бывают же такие неблагодарные
болезни, что тратишь на них утроенную изобретательность, а спасти больного
нет сил. Когда Сибгатова впервые принесли на носилках, рентгенограмма
показала полное разрушение почти всего крестца. Шатание было в том, что даже
с консультацией профессора признали саркому кости, и лишь потом постепенно
выявили, что это была гигантоклеточная опухоль, когда в кости появляется
жижа, и вся кость заменяется желеподобной тканью. Однако, лечение совпадало.
Крестец нельзя отнять, нельзя выпилить -- это камень, положенный во
главу угла. Оставалось -- рентгенооблучение и обязательно сразу большими
дозами -- меньшие не могли помочь. И Сибгатов выздоровел! -- крестец
укрепился. Он выздоровел, но от бычьих доз рентгена все окружающие ткани
стали непомерно чувствительны и расположены к образованию новых,
злокачественных опухолей. И так от ушиба у него вспыхнула трофическая язва.
И сейчас, когда уже кровь его и ткани его отказывались принять рентген,--
сейчас бушевала новая опухоль, и нечем было е? сбить, е? только держали.
Для врача это было сознание бессилия, несовершенства методов, а для
сердца -- жалость, самая обыкновенная жалость: вот есть такой кроткий,
вежливый, печальный татарин Сибгатов, так способный к благодарности, но вс?,
что можно для него сделать, это -- продлить его страдания.
Сегодня утром Низамутдин Бахрамович вызывал Донцову по специальному
этому поводу: ускорить оборачиваемость коек, а для того во всех
неопредел?нных случаях, когда не обещается решительное улучшение, больных
выписывать. И Донцова была согласна с этим: ведь в при?мном вестибюле у них
постоянно сидели ожидающие, даже по несколько суток, а из районных
онко-пунктов шли просьбы разрешить прислать больного. Она была согласна в
принципе, и никто, как Сибгатов, так ясно не подпадал под этот принцип,-- а
вот выписать его она не могла. Слишком долгая изнурительная борьба велась за
этот один человеческий крестец, чтоб уступить теперь простому разумному
рассуждению, {45} чтоб отказаться даже от простого повторения ходов с
ничтожной надеждой, что ошиб?тся вс?-таки смерть, а не врач. Из-за Сибгатова
у Донцовой даже изменилось направление научных интересов: она углубилась в
патологию костей из одного порыва -- спасти Сибгатова. Может быть, в
при?мной сидели больные с неменьшей нуждой -- а вот она не могла отпустить
Сибгатова и будет хитрить перед главврачом, сколько сможет.
И ещ? настаивал Низамутдин Бахрамович не задерживать обреч?нных. Смерть
их должна происходить по возможности вне клиники -- это тоже увеличит
оборачиваемость коек, и меньше угнетения будет оставшимся, и улучшится
статистика, потому что они будут выписаны не по причине смерти, а лишь "с
ухудшением".
По этому разряду и выписывался сегодня Азовкин. Его история болезни, за
месяцы превратившаяся уже в толстую тетрадочку из коричневатых склеенных
листиков с грубой выделкой, со встрявшими белесоватыми кусочками древесины,
задирающими перо, содержала много фиолетовых и синих цифр и строчек. И оба
врача видели сквозь эту подклеенную тетрадочку вспотевшего от страданий
городского мальчика, как он сиживал на койке, сложенный в погибель, но
читаемые тихим мягким голосом цифры были неумолимее раскатов трибунала, и
обжаловать их не мог никто. Тут было двадцать шесть тысяч "эр" облучения, из
них двенадцать тысяч в последнюю серию, пятьдесят инъекций синэстрола, семь
трансфузий крови, и вс? равно лейкоцитов только три тысячи четыреста,
эритроцитов... Метастазы рвали оборону как танки, они уже твердели в
средостении, появились в л?гких, уже воспаляли узлы над ключицами, но
организм не давал помощи, чем их остановить.
Врачи переглядывали и дописывали отложенные карточки, а
сестра-рентгенолаборант тут же продолжала процедуры для амбулаторных. Вот
она ввела четыр?хлетнюю девочку в синем платьице, с матерью. У девочки на
лице были красные сосудистые опухол?чки, они ещ? были малы, они ещ? не были
злокачественны, но принято было облучать их, чтоб они не росли и не
переродились. Сама же девочка мало заботилась, не знала о том, что, может
быть, на крохотной губке своей несла уже тяж?лую гирю смерти. Она не первый
раз была здесь, уже не боялась, щебетала, тянулась к никелированным деталям
аппаратов и радовалась блестящему миру. Весь сеанс ей был три минуты, но эти
три минуты она никак не хотела посидеть неподвижно под точно направленной на
больное место узкой трубкой. Она тут же изворачивалась, отклонялась, и
рентгенотехник, нервничая, выключала и снова и снова наводила на не? трубку.
-Мать держала игрушку, привлекая внимание девочки, и обещала ей ещ? другие
подарки, если будет сидеть спокойно. Потом вошла мрачная старуха и долго
разматывала платок и снимала кофту. Потом пришла из стационара женщина в
сером халате с шариком цветной опухоли на ступне -- просто наколола гвозд?м
в туфле -- и весело разговаривала с сестрой, никак не предполагая, что этот
сантиметровый пустячный шарик, который ей не хотят почему-то отрезать, есть
королева злокачественных опухолей -- меланобластома. {46}
Врачи невольно отвлекались и на этих больных, осматривая их и давая
советы сестре, так уже перешло время, когда надо было Вере Корнильевне идти
делать эмбихинный укол Русанову,-- и тут она положила перед Людмилой
Афанасьевной последнюю нарочно ею так задержанную карточку Костоглотова.
-- При таком запущенном исходном состоянии -- такое блистательное
начало,-- сказала она.-- Только очень уж упрямый. Как бы он правда не
отказался.
-- Да попробует он только! -- пристукнула Людмила Афанасьевна. Болезнь
Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнад?жливо
поворачивалось лечение и ещ? б он смел отказаться!
-- У вас -- да,-- согласилась сразу Гангарт.-- А я не уверена, что его
переупрямлю. Может, прислать его к вам? -- Она счищала с ногтя какую-то
прилепившуюся соринку.-- У меня с ним сложились довольно трудные
отношения... Не уда?тся категорично с ним говорить. Не знаю, почему.
Их трудные отношения начались ещ? с первого знакомства. Был ненастный
январский день, лил дождь. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по
клинике. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка
первого этажа и пожаловалась:
-- Доктор, там больной один безобразит. Я сама не отобьюсь. Что ж это,
если меры не приймать, так нам на голову сядут.
Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой
каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина
в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке -- гражданской, тесной
ему, однако тоже натянутой на голову. Под голову он подмостил вещмешок и по
всему видно, что приготовился спать. Гангарт подошла к нему близко --
тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно),
посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он,
хотя видел е?, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется,
прикрыл глаза.
-- Кто вы такой? -- спросила она.
-- Че-ло-век,-- негромко, с безразличием ответил он.
-- Вы имеете к нам направление?
-- Да.
-- Когда вы его получили?
-- Сегодня.
По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся
мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок.
-- Но здесь нельзя. Мы... не разрешаем тут. Это и просто неудобно...
-- У-добно,-- вяло отозвался он.-- Я -- у себя на родине, кого мне
стесняться?
Вера Корнильевна смешалась. Она почувствовала, что не {47} может
прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается.
Она оглянулась в сторону вестибюля, где дн?м всегда было полно
посетителей и ожидающих, где на тр?х садовых скамьях родственники виделись с
больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяж?лых
приезжих, которым некуда было податься. Сейчас в вестибюле стояло только две
скамьи, на одной из них уже лежала старуха, на второй молодая узбечка в
цветастом платке положила реб?нка и сидела рядом.
В вестибюле-то можно было разрешить лечь на полу, но пол там нечистый,
захоженный.
А сюда входили только в больничной одежде или в белых халатах.
Вера Корнильевна опять посмотрела на этого дикого больного с уже
отходящим безразличием остро-исхудалого лица.
-- И у вас никого нет в городе?
-- Нет.
-- А вы не пробовали -- в гостиницы?
-- Пробовал,-- уже устал отвечать он.
-- Здесь -- пять гостиниц.
-- И слушать не хотят,-- он закрыл глаза, кончая аудиенцию.
-- Если бы раньше! -- соображала Гангарт.-- Некоторые наши нянечки
пускают к себе больных ночевать. Они недорого берут. Он лежал с закрытыми
глазами.
-- Говорит: хоть неделю буду так лежать! -- напала дежурная
санитарка.-- На дороге! Пока, мол, койку мне не предоставят! Ишь ты,
озорник! Вставай, не балуй! Стерильно тут! -- подступала санитарка.
-- А почему только две скамейки? -- удивлялась Гангарт.-- Вроде ведь
третья была.
-- Ту, третью, вон перенесли,-- показала санитарка через застекл?нную
дверь.
Верно, верно, за эту дверь, в коридор к аппаратным, перенесли одну
скамейку для тех ожидающих больных, которые дн?м приходили принимать сеансы
амбулаторно.
Вера Корнильевна велела санитарке отпереть тот коридор, а больному
сказала:
-- Я переложу вас удобнее, поднимитесь.
Он посмотрел на не? -- не сразу доверчиво. Потом с мученьями и
под?ргиваньями боли стал подниматься. Видно, каждое движение и поворот
туловища давались ему трудно. Поднимаясь, он не прихватил в руки вещмешка, а
теперь ему было больно за ним наклониться.
Вера Корнильевна легко наклонилась, белыми пальцами взяла его промокший
нечистый вещмешок и подала ему.
-- Спасибо,-- криво улыбнулся он.-- До чего я дожил... Влажное
продолговатое пятно осталось на полу там, где он лежал.
-- Вы были под дожд?м? -- вглядывалась она в него со вс? {48} большим
участием.-- Там, в коридоре, тепло, снимите шинель. А вас не знобит?
Температуры нет? -- Лоб его весь был прикрыт этой нахлобученной ч?рной
дрянной шапч?нкой со свисающими меховыми ушами, и она приложила пальцы не ко
лбу, а к щеке.
И прикосновением можно было понять, что температура есть.
-- Вы что-нибудь принимаете?
Он смотрел на не? уже как-то иначе, без этого крайнего отчуждения.
-- Анальгин.
-- Есть у вас?
-- У-гм.
-- А снотворное принести?
-- Если можно.
-- Да! -- спохватилась она.-- Направление-то ваше покажите! Он не то
усмехнулся, не то губы его двигались просто велениями боли.
-- А без бумажки -- под дождь?
Расстегнул верхние крючки шинели и из кармана открывшейся гимнаст?рки
вытащил ей направление, действительно выписанное в этот день утром в
амбулатории. Она прочла и увидела, что это -- е? больной, лучевой. С
направлением в руке она повернула за снотворным:
-- Я сейчас принесу. Идите ложитесь.
-- Подождите, подождите! -- оживился он.-- Бумажечку верните! Знаем мы
эти при?мчики!
-- Но чего вы можете бояться? -- она обернулась обиженная.-- Неужели вы
мне не верите?
Он посмотрел в колебании. Буркнул:
-- А почему я должен вам верить? Мы с вами из одной миски щей не
хлебали...
И пош?л ложиться.
Она рассердилась и сама уже к нему не вернулась, а через санитарку
послала снотворное и направление, на котором сверху написала "cito",
подчеркнула и поставила восклицательный знак.
Лишь ночью она прошла мимо него. Он спал. Скамья была удобна для этого,
не свалишься: изгибистая спинка переходила в изгибистое же сидение
полуж?лобом. Мокрую шинель он снял, но вс? равно ею же и накрылся: одну полу
тянул на ноги, другую на плечи. Ступни сапог свешивались с краю скамьи. На
подм?тках сапог места живого не было -- косячками ч?рной и красной кожи
латали их. На носках были металлические набойки, на каблуках подковки.
Утром Вера Корнильевна ещ? сказала старшей сестре, и та положила его на
верхней лестничной площадке.
Правда, с того первого дня Костоглотов ей больше не дерзил. Он вежливо
разговаривал с ней обычным городским языком, первый здоровался и даже
доброжелательно улыбался. Но всегда было ощущение, что он может выкинуть
что-нибудь странное.
И действительно, позавчера, когда она вызвала его определить {49}
группу крови, и приготовила пустой шприц взять у него из вены, он спустил
откаченный уже рукав и твердо сказал:
-- Вера Корнильевна, я очень сожалею, но найдите способ обойтись без
этой пробы.
-- Да почему ж, Костоглотов?
-- Из меня уже попили кровушки, не хочу. Пусть да?т, в ком крови много.
-- Но как вам не стыдно? Мужчина! -- взглянула она с той природной
женской насмешкой, которой мужчине перенести невозможно.
-- А потом что?
-- Будет случай -- перель?м вам крови.
-- Мне? Переливать? Избавьте! Зачем мне чужая кровь? Чужой не хочу,
своей ни капли не дам. Группу крови запишите, я по фронту знаю.
Как она его ни уговаривала -- он не уступал, находя новые неожиданные
соображения. Он уверен был, что это вс? лишнее.
Наконец, она просто обиделась:
-- Вы ставите меня в какое-то глупое смешное положение. Я последний раз
-- прошу вас.
Конечно, это была ошибка и унижение с е? стороны -- о ч?м, собственно,
просить?
Но он сразу оголил руку и протянул:
-- Лично для вас -- возьмите хоть три кубика, пожалуйста. Из-за того,
что она терялась с ним, однажды произошла нескладность. Костоглотов сказал:
-- А вы непохожи на немку. У вас, наверно, фамилия по мужу?
-- Да,-- вырвалось у не?.
Почему она так ответила? В то мгновение показалось обидным сказать
иначе.
Он больше ничего не спросил.
А Гангарт -- е? фамилия по отцу, по деду. Они обрусевшие немцы.
А как надо было сказать? -- я не замужем? я замужем никогда не была?
Невозможно.


www.lib.ru
viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован