20 декабря 2000
2190

6. История анализа

Прежде всего Людмила Афанасьевна повела Костоглотова в аппаратную,
откуда только что вышла больная после сеанса. С восьми утра почти непрерывно
работала здесь большая ставосьмидесятитысячевольтная рентгеновская трубка,
свисающая со штатива на подвесах, а форточка была закрыта, и весь воздух был
наполнен чуть сладковатым, чуть противным рентгеновским теплом.
Этот разогрев, как ощущали его л?гкие (а был он не просто разогрев),
становился противен больным после полудюжины, после {50} десятка сеансов,
Людмила же Афанасьевна привыкла к нему. За двадцать лет работы здесь, когда
трубки и совсем никакой защиты не имели (она попадала и под провод высокого
напряжения, едва убита не была), Донцова каждый день дышала воздухом
рентгеновских кабинетов, и больше часов, чем допустимо, сидела на
диагностике. И несмотря на все экраны и перчатки, она получила на себя,
наверно, больше "эр", чем самые терпеливые и тяж?лые больные, только никто
этих "эр" не подсчитывал, не складывал.
Она спешила -- но не только, чтоб выйти скорей, а нельзя было лишних
минут задерживать рентгеновскую установку. Показала Костоглотову лечь на
тв?рдый топчан под трубку и открыть живот. Какой-то щекочущей прохладной
кисточкой водила ему по коже, что-то очерчивая и как будто выписывая цифры.
И тут же сестре-рентгенотехнику объяснила схему квадрантов и как
подводить трубку на каждый квадрант. Потом велела ему перевернуться на живот
и мазала ещ? на спине. Объявила:
-- После сеанса -- зайд?те ко мне.
И ушла. А сестра опять велела ему животом вверх и обложила первый
квадрант простынями, потом стала носить тяж?лые коврики из просвинцованной
резины и закрывать ими все смежные места, которые не должны были сейчас
получить прямого удара рентгена. Гибкие коврики приятно-тяжело облегали
тело.
Ушла и сестра, затворила дверь, и видела его теперь только через
окошечко в толстой стене. Раздалось тихое гудение, засветились
вспомогательные лампы, раскалилась главная трубка.
И через оставленную клетку кожи живота, а потом через прослойки и
органы, которым названия не знал сам обладатель, через туловище
жабы-опухоли, через желудок или кишки, через кровь, идущую по артериям и
венам, через лимфу, через клетки, через позвоночник и малые кости, и ещ?
через прослойки, сосуды и кожу там, на спине, потом через настил топчана,
четыр?хсантиметровые доски пола, через лаги, через засыпку и дальше, дальше,
уходя в самый каменный фундамент или в землю,-- полились ж?сткие
рентгеновские лучи, не представимые человеческому уму вздрагивающие векторы
электрического и магнитного полей, или более понятные снаряды-кванты,
разрывающие и решетящие вс?, что попадалось им на пути.
И этот варварский расстрел крупными квантами, происходивший беззвучно и
неощутимо для расстреливаемых тканей, за двенадцать сеансов вернул
Костоглотову намерение жить, и вкус жизни, и аппетит, и даже вес?лое
настроение. Со второго и третьего прострела освободясь от болей, делавших
ему невыносимым существование, он потянулся узнать и понять, как же эти
пронизывающие снарядики могут бомбить опухоль и не трогать остального тела.
Костоглотов не мог вполне поддаться лечению, пока для себя не понял его идеи
и не поверил в не?.
И он постарался выведать идею рентгенотерапии от Веры Корнильевны, этой
милой женщины, обезоружившей его предвзятость и настороженность с первой
встречи под лестницей, когда {51} он решил, что пусть хоть пожарниками и
милицией его вытаскивают, а доброй волей он не уйд?т.
-- Вы не бойтесь, объясните,-- успокаивал е?.-- Я как тот сознательный
боец, который должен понимать боевую задачу, иначе он не воюет. Как это
может быть, чтобы рентген разрушал опухоль, а остальных тканей не трогал?
Все чувства Веры Корнильевны ещ? прежде глаз выражались в е? отзывчивых
л?гких губах. И колебание выразилось в них же.
(Что она могла ему рассказать об этой слепой артиллерии, с тем же
удовольствием лупцующей по своим, как и по чужим?)
-- Ох, не полагается... Ну, хорошо. Рентген, конечно, разрушает вс?
подряд. Только нормальные ткани быстро восстанавливаются, а опухолевые нет.
Правду ли, неправду ли сказала, но Костоглотову это понравилось.
-- О! На таких условиях я играю. Спасибо. Теперь буду выздоравливать!
И, действительно, выздоравливал. Охотно ложился под рентген и во время
сеанса ещ? особо внушал клеткам опухоли, что они -- разрушаются, что им --
х а н а.
А то и вовсе думал под рентгеном о ч?м попало, даже дремал.
Сейчас вот он обош?л глазами многие висящие шланги и провода и хотел
для себя объяснить, зачем их столько, и если есть тут охлаждение, то водяное
или масляное. Но мысль его на этом не задержалась и ничего он себе не
объяснил.
Он думал, оказывается, о Вере Гангарт. Он думал, что вот такая милая
женщина никогда не появится у них в Уш-Тереке. И все такие женщины
обязательно замужем. Впрочем, помня этого мужа в скобках, он думал о ней вне
этого мужа. Он думал, как приятно было бы поболтать с ней не мельком, а
долго-долго, хоть бы вот походить по двору клиники. Иногда напугать е?
резкостью суждения -- она забавно теряется. Милость е? всякий раз светит в
улыбке как солнышко, когда она только попад?тся в коридоре навстречу или
войд?т в палату. Она не по профессии добра, она просто добра. И -- губы...
Трубка зудела с л?гким призвоном.
Он думал о Вере Гангарт, но думал и о Зое. Оказалось, что самое сильное
впечатление от вчерашнего вечера, выплывшее и с утра, было от е? дружно
подобранных грудей, составлявших как бы полочку, почти горизонтальную. Во
время вчерашней болтовни лежала на столе около них большая и довольно
тяж?лая линейка для расчерчивания ведомостей -- не фанерная линейка, а из
струга ной досочки. И весь вечер у Костоглотова был соблазн -- взять эту
линейку и положить на полочку е? грудей -- проверить: соскользн?т или не
соскользн?т. Ему казалось, что -- не соскользн?т.
Ещ? он с благодарностью думал о том тяж?лом просвинцован-ном коврике,
который кладут ему ниже живота. Этот коврик давил на него и радостно
подтверждал: "Защищу, не бойся!" {52}
А может быть, нет? А может, он недостаточно толст? А может, его не
совсем аккуратно кладут?
Впрочем, за эти двенадцать дней Костоглотов не просто вернулся к жизни
-- к еде, движению и вес?лому настроению. За эти двенадцать дней он вернулся
и к ощущению, самому красному в жизни, но которое за последние месяцы в
болях совсем потерял. И, значит, свинец держал оборону!
А вс?-таки надо было выскакивать из клиники, пока цел.
Он и не заметил, как прекратилось жужжание, и стали остывать розовые
нити. Вошла сестра, стала снимать с него щитки и простыни. Он спустил ноги с
топчана и тут хорошо увидел на сво?м животе фиолетовые клетки и цифры.
-- А как же мыться?
-- Только с разрешения врачей.
-- Удобненькое устройство. Так это что мне -- на месяц заготовили?
Он пош?л к Донцовой. Та сидела в комнате короткофокусных аппаратов и
смотрела на просвет большие рентгеновские пл?нки. Оба аппарата были
выключены, обе форточки открыты, и больше не было никого.
-- Садитесь,-- сказала Донцова сухо.
Он сел.
Она ещ? продолжала сравнивать две рентгенограммы.
Хотя Костоглотов с ней и спорил, но вс? это была его оборона против
излишеств медицины, разработанных в инструкции. А сама Людмила Афанасьевна
вызывала у него доверие -- не только мужской решительностью, ч?ткими
командами в темноте у экрана, и возрастом, и безусловной преданностью работе
одной, но больше всего тем, как она с первого дня уверенно щупала контур
опухоли и шла точно-точно по нему. О правильности прощупа ему говорила сама
опухоль, которая тоже что-то чувствовала. Только больной может оценить,
верно ли врач понимает опухоль пальцами. Донцова так щупала его опухоль, что
ей и рентген был не нужен.
Отложив рентгенограммы и сняв очки, она сказала:
-- Костоглотов. В вашей истории болезни существенный пробел. Нам нужна
точная уверенность в природе вашей первичной опухоли.-- Когда Донцова
переходила на медицинскую речь, е? манера говорить очень убыстрялась:
длинные фразы и термины проскакивали одним дыханием.-- То, что вы
рассказываете об операции в позапрошлом году, и положение нынешнего
метастаза сходятся к нашему диагнозу. Но вс?-таки не исключаются и другие
возможности. А это нам затрудняет лечение. Взять пробу сейчас из вашего
метастаза, как вы понимаете, невозможно.
-- Слава Богу. Я бы и не дал.
-- Я вс?-таки не понимаю -- почему мы не можем получить ст?кол с
первичным препаратом. Вы-то сами вполне уверены, что гистологический анализ
был?
-- Да, уверен.
-- Но почему в таком случае вам не объявили результата? -- {53}
строчила она скороговоркой делового человека. О некоторых словах надо было
догадываться.
А вот Костоглотов торопиться отвык:
-- Результата? Такие у нас были бурные события, Людмила Афанасьевна,
такая обстановочка, что, честное слово... Просто стыдно было о моей биопсии
спрашивать. Тут головы летели. Да я и не понимал, зачем биопсия.--
Костоглотов любил, разговаривая с врачами, употреблять их термины.
-- Вы не понимали, конечно. Но врачи-то должны были понять, что этим не
играют.
-- Вра-чи?
Он посмотрел на сединку, которую она не прятала и не закрашивала,
охватил собранное деловое выражение е? несколько скуластого лица.
Как ид?т жизнь, что вот сидит перед ним его соотечественница,
современница и доброжелатель -- и на общем их родном русском языке он не
может объяснить ей самых простых вещей. Слишком издалека начинать надо, что
ли. Или слишком рано оборвать.
-- И врачи, Людмила Афанасьевна, ничего поделать не могли. Первый
хирург, украинец, который назначил мне операцию и подготовил меня к ней, был
взят на этап в самую ночь под операцию.
-- И что же?
-- Как что? Увезли.
-- Но позвольте, когда его предупредили, он мог... Костоглотов
рассмеялся откровеннее.
-- Об этапе никто не предупреждает, Людмила Афанасьевна. В том-то и
смысл, чтобы выдернуть человека внезапно.
Донцова нахмурилась крупным лбом. Костоглотов говорил какую-то
несообразицу.
-- Но если у него был операционный больной?..
-- Ха! Там принесли ещ? почище меня. Один литовец проглотил алюминиевую
ложку, столовую.
-- Как это может быть?!
-- Нарочно. Чтоб уйти из одиночки. Он же не знал, что хирурга увозят.
-- Ну, а... потом? Ведь ваша опухоль быстро росла?
-- Да, прямо-таки от утра до вечера, серь?зно... Потом дней через пять
привезли с другого лагпункта другого хирурга, немца, Карла Ф?доровича.
Во-от... Ну, он осмотрелся на новом месте и ещ? через ден?к сделал мне
операцию. Но никаких этих слов: "злокачественная опухоль", "метастазы" --
никто мне не говорил. Я их и не знал.
-- Но биопсию он послал?
-- Я тогда ничего не знал, никакой биопсии. Я лежал после операции, на
мне -- мешочки с песком. К концу недели стал учиться спускать ногу с
кровати, стоять -- вдруг собирают из лагеря ещ? этап, человек семьсот,
называется "бунтарей". И в этот этап попадает мой смирнейший Карл Ф?дорович.
Его взяли из жилою барака, не дали обойти больных последний раз. {54}
-- Дикость какая!
-- Да это ещ? не дикость.-- Костоглотов оживился больше обычного.--
Прибежал мой дружок, шепнул, что я тоже в списке на тот этап, начальница
санчасти мадам Дубинская дала согласие. Дала согласие, зная, что я ходить не
могу, что у меня швы не сняты, вот сволочь!.. Простите... Ну, я твердо
решил: ехать в телячьих вагонах с неснятыми швами -- загноится, это смерть.
Сейчас за мной придут, скажу: стреляйте тут, на койке, никуда не поеду.
Твердо! Но за мной не пришли. Не потому, что смиловалась мадам Дубинская,
она ещ? удивлялась, что меня не отправили. А разобрались в
уч?тно-распределительной части: сроку мне оставалось меньше года. Но я
отвл?кся... Так вот я подош?л к окну и смотрю. За штакетником больницы --
линейка, метров двадцать от меня, и на не? уже готовых с вещами сгоняют на
этап. Оттуда Карл Ф?дорыч меня в окне увидал и кричит: "Костоглотов!
Откройте форточку!" Ему надзор: "Замолчи, падло!" А он: "Костоглотов!
Запомните! Это очень важно! Срез вашей опухоли я направил на гистологический
анализ в Омск, на кафедру патанатомии, запомните!" Ну и... угнали их. Вот
мои врачи, ваши предшественники. В ч?м они виноваты?
Костоглотов откинулся в стуле. Он разволновался. Его охватило воздухом
той больницы, не этой.
Отбирая нужное от лишнего (в рассказах больных всегда много лишнего),
Донцова вела сво?:
-- Ну, и что ж ответ из Омска? Был? Вам объявили? Костоглотов пожал
остроуглыми плечами.
-- Никто ничего не объявлял. Я и не понимал, зачем мне это Карл
Ф?дорович крикнул. Только вот прошлой осенью, в ссылке, когда меня уж очень
забрало, один старичок-гинеколог, мой друг, стал настаивать, чтоб я
запросил. Я написал в свой лагерь. Ответа не было. Тогда написал жалобу в
лагерное управление. Месяца через два ответ приш?л такой: "При тщательной
проверке вашего архивного дела установить анализа не представляется
возможности." Мне так тошно уже становилось от опухоли, что переписку эту я
бы бросил, но поскольку вс? равно и лечиться меня комендатура не
выпускала,-- я написал наугад и в Омск, на кафедру патанатомии. И оттуда
быстро, за несколько дней, приш?л ответ -- вот уже в январе, перед тем, как
меня выпустили сюда.
-- Ну вот, вот! Этот ответ! Где он?!
-- Людмила Афанасьевна, я сюда уезжал -- у меня... Безразлично вс?. Да
и бумажка без печати, без штампа, это просто письмо от лаборанта кафедры.
Она любезно пишет, что именно от той даты, которую я называю, именно из того
пос?лка поступил препарат, и анализ был сделан и подтвердил вот...
подозреваемый вами вид опухоли. И что тогда же ответ был послан
запрашивающей больнице, то есть нашей лагерной. И вот это очень похоже на
тамошние порядки, я вполне верю: ответ приш?л, никому не был нужен, и мадам
Дубинская...
Нет, Донцова решительно не понимала такой логики! Руки е? {55} были
скрещены, и она нетерпеливо прихлопнула горстями повыше локтей.
-- Да ведь из такого ответа следовало, что вам немедленно нужна
рентгенотерапия!
-- Ко-го? -- Костоглотов шутливо прижмурился и посмотрел на Людмилу
Афанасьевну.-- Рентгенотерапия?
Ну вот, он четверть часа рассказывал ей -- и что же рассказал? Она
снова ничего не понимала.
-- Людмила Афанасьевна! -- воззвал он.-- Нет, чтоб тамошний мир
вообразить... Ну, о н?м совсем не распространено представление! Какая
рентгенотерапия! Ещ? боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас
у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что
могу быть чем-то недоволен. Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с
жидким бетоном, если его вдво?м поднимать?
Она опустила голову.
-- Ну пусть. Но вот теперь этот ответ с кафедры патанатомии -- почему
же он без печати? Почему он -- частное письмо?
-- Ещ? спасибо, что хоть частное письмо! -- уговаривал Костоглотов.--
Попался добрый человек. Вс?-таки добрых людей среди женщин больше, чем среди
мужчин, я замечаю... А частное письмо -- из-за нашей треклятой секретности!
Она и пишет дальше: однако препарат опухоли был прислан к нам безымянно, без
указания фамилии больного. Поэтому мы не можем дать вам официальной справки
и ст?кла препарата тоже не можем выслать.-- Костоглотов начал раздражаться.
Это выражение быстрее других завладевало его лицом.-- Великая
государственная тайна! Идиоты! Трясутся, что на какой-то там кафедре узнают,
что в каком-то лагере томится некий узник Костоглотов. Брат Людовика! Теперь
анонимка будет там лежать, а вы будете голову ломать, как меня лечить. Зато
тайна!
Донцова смотрела твердо и ясно. Она не уходила от своего.
-- Что ж, и это письмо я должна включить в историю болезни.
-- Хорошо. Вернусь в свой аул -- и сейчас же вам его вышлю.
-- Нет, надо быстрей. Этот ваш гинеколог не найд?т, не вышлет?
-- Да найти-то найд?т... А сам я когда поеду? -- Костоглотов смотрел
исподлобья.
-- Вы поедете тогда,-- с большим значением отвесила Донцова,-- когда я
сочту нужным прервать ваше лечение. И то на время.
Этого мига и ждал Костоглотов в разговоре! Его-то и нельзя было
пропускать без боя!
-- Людмила Афанасьевна! Как бы нам установить не этот тон взрослого с
реб?нком, а -- взрослого со взрослым? Серь?зно. Я вам сегодня на обходе...
-- Вы мне сегодня на обходе,-- погрознело крупное лицо Донцовой,--
устроили позорную сцену. Что вы хотите? -- будоражить больных? Что вы им в
голову вколачиваете?
-- Что я хотел? -- Он говорил не горячась, тоже со значением, {56} и
стул занимал прочно, спиной о спинку.-- Я хотел только напомнить вам о сво?м
праве распоряжаться своей жизнью. Человек -- может распоряжаться своей
жизнью, нет? Вы призна?те за мной такое право?
Донцова смотрела на его бесцветный извилистый шрам и молчала.
Костоглотов развивал:
-- Вы сразу исходите из неверного положения: раз больной к вам
поступил, дальше за него думаете вы. Дальше за него думают ваши инструкции,
ваши пятиминутки, программа, план и честь вашего лечебного учреждения. И
опять я -- песчинка, как в лагере, опять от меня ничего не зависит.
-- Клиника бер?т с больных письменное согласие перед операцией,--
напомнила Донцова.
(К чему это она об операции?.. Вот уж на операцию он ни за что!)
-- Спасибо! За это -- спасибо, хотя она так делает для собственной
безопасности. Но кроме операции -- ведь вы ни о ч?м не спрашиваете больного,
ничего ему не поясняете! Ведь чего стоит один рентген!
-- О рентгене -- где это вы набрались слухов? -- догадывалась
Донцова.-- Не от Рабиновича ли?
-- Никакого Рабиновича я не знаю! -- уверенно мотнул головой
Костоглотов.-- Я говорю о принципе.
(Да, именно от Рабиновича он слышал эти мрачные рассказы о последствиях
рентгена, но обещал его не выдавать. Рабинович был амбулаторный больной, уже
получивший двести с чем-то сеансов, тяжело переносивший их и с каждым
десятком приближавшийся, как он ощущал, не к выздоровлению, а к смерти. Там,
где жил он -- в квартире, в доме, в городе, никто его не понимал: здоровые
люди, они с утра до вечера бегали и думали о каких-то удачах и неудачах,
казавшихся им очень значительными. Даже своя семья уже устала от него.
Только тут, на крылечке противоракового диспансера, больные часами слушали
его и сочувствовали. Они понимали, что это значит, когда окостенел подвижный
треугольник "дужки" и сгустились рентгеновские рубцы по всем местам
облучения.)
Скажите, он говорил о принципе!.. Только и не хватало Донцовой и е?
ординаторам проводить дни в собеседованиях с больными о принципах лечения!
Когда б тогда и лечить!
Но такой дотошный любознательный упрямец, как этот, или как Рабинович,
изводивший е? выяснениями о ходе болезни, попадались на пятьдесят больных
один, и не миновать было тяжкого жребия иногда с ними объясняться. Случай же
с Костоглотовым был особый и медицински: особый в том небрежном, как будто
заговорно-злобном ведении болезни до не?, когда он был допущен, дотолкнут до
самой смертной черты -- и особый же в том крутом исключительно-быстром
оживлении, которое под рентгеном у него началось.
-- Костоглотов! За двенадцать сеансов рентген сделал вас живым {57}
человеком из мертвеца -- и как же вы смеете руку заносить на рентген? Вы
жалуетесь, что вас в лагере и ссылке не лечили, вами пренебрегали -- и тут
же вы жалуетесь, что вас лечат и о вас беспокоятся. Где логика?
-- Получается, логики нет,-- потряс ч?рными кудлами Костоглотов.-- Но
может быть, е? и не должно быть, Людмила Афанасьевна? Ведь человек же --
очень сложное существо, почему он должен быть объясн?н логикой? или там
экономикой? или физиологией? Да, я приехал к вам мертвецом, и просился к
вам, и лежал на полу около лестницы -- и вот вы делаете логический вывод,
что я приехал к вам спасаться л ю б о й ц е н о й. А я не хочу -- любой
ценой!! Такого и на свете нет ничего, за что б я согласился платить любую
цену! -- Он стал спешить, как не любил, но Донцова клонилась его перебить, а
ещ? тут много было высказать.-- Я приехал к вам за облегчением страданий! Я
говорил: мне очень больно, помогите! И вы помогли! И вот мне не больно.
Спасибо! Спасибо! Я -- ваш благодарный должник. Только теперь -- отпустите
меня! Дайте мне, как собаке, убраться к себе в конуру и там отлежаться и
отлизаться.
-- А когда вас снова подопр?т -- вы опять приполз?те к нам?
-- Может быть. Может быть, опять приползу.
-- И мы должны будем вас принять?
-- Да!! И в этом я вижу ваше милосердие! А вас беспокоит что? --
процент выздоровления? отч?тность? Как вы запишете, что отпустили меня после
пятнадцати сеансов, если Академия медицинских наук рекомендует не меньше
шестидесяти?
Такой сбивчивой ерунды она ещ? никогда не слышала. Как раз с точки
зрения отч?тности очень выгодно было сейчас его выписать с "резким
улучшением", а через пятьдесят сеансов этого не будет.
А он вс? толок сво?:
-- С меня довольно, что вы опухоль попятили. И остановили. Она -- в
обороне. И я в обороне. Прекрасно. Солдату лучше всего жив?тся в обороне. А
вылечить "до конца" вы вс? равно не сможете, потому что никакого конца у
ракового лечения не бывает. Да и вообще все процессы природы характеризуются
асимптотическим насыщением, когда большие усилия приводят уже к малым
результатам. Вначале моя опухоль разрушалась быстро, теперь пойд?т медленно
-- так отпустите меня с остатками моей крови.
-- Где вы этих сведений набрались, интересно? -- сощурилась Донцова.
-- А я, знаете, с детства любил подчитывать медицинские книги.
-- Но чего именно вы боитесь в нашем лечении?
-- Чего мне бояться -- я не знаю, Людмила Афанасьевна, я не врач. Это,
может быть, знаете вы, да не хотите мне объяснить. Вот например. Вера
Корнильевна хочет назначить мне колоть глюкозу...
-- Обязательно. {58}
-- А я -- не хочу.
-- Да почему же?
-- Во-первых, это неестественно. Если мне уж очень нужен виноградный
сахар -- так давайте мне его в рот! Что это придумали в двадцатом веке:
каждое лекарство -- уколом? Где это видано в природе? у животных? Пройд?т
сто лет -- над нами как над дикарями будут смеяться. А потом -- как колют?
Одна сестра попад?т сразу, а другая истычет весь этот вот... локтевой сгиб.
Не хочу! Потом я вижу, что вы подбираетесь к переливанию мне крови...
-- Вы радоваться должны! Кто-то отда?т вам свою кровь! Это -- здоровье,
это -- жизнь!
-- А я не хочу! Одному чечену тут при мне перелили, его потом на койке
подбрасывало три часа, говорят: "неполное совмещение". А кому-то ввели кровь
мимо вены, у него шишка на руке вскочила. Теперь компрессы и парят целый
месяц. А я не хочу.
-- Но без переливания крови нельзя давать много рентгена.
-- Так не давайте!! Почему вообще вы бер?те себе право решать за
другого человека? Ведь это -- страшное право, оно редко вед?т к добру.
Бойтесь его! Оно не дано и врачу.
-- Оно именно дано врачу! В первую очередь -- ему! -- убежд?нно
вскрикнула Донцова, уже сильно рассерженная.-- А без этого права не было б и
медицины никакой!
-- А к чему это вед?т? Вот скоро вы будете делать доклад о лучевой
болезни, так?
-- Откуда вы знаете? -- изумилась Людмила Афанасьевна.
-- Да это легко предположить...
(Просто лежала на столе толстая папка с машинописными листами. Надпись
на папке приходилась Костоглотову вверх ногами, но за время разговора он
проч?л е? и обдумал.)
-- ... легко догадаться. Потому что появилось новое название и, значит,
надо делать доклады. Но ведь и двадцать лет назад вы облучали какого-нибудь
такого Костоглотова, который отбивался, что боится лечения, а вы уверяли,
что вс? в порядке, потому что ещ? не знали лучевой болезни. Так и я теперь:
ещ? не знаю, чего мне надо бояться, но -- отпустите меня! Я хочу
выздоравливать собственными силами. Вдруг да мне станет лучше, а?
Есть истина у врачей: больного надо не пугать, больного надо
подбодрять. Но такого назойного больного, как Костоглотов, надо было,
напротив, ошеломить.
-- Лучше? Н е с т а н е т! Могу вас заверить,-- она прихлопнула
четырьмя пальцами по столу как хлопушкой муху,-- не станет! Вы -- она ещ?
соразмеряла удар, -- у м р ? т е!
И смотрела, как он вздрогнет. Но он только затих.
-- У вас будет судьба Азовкина. Видели, да? Ведь у вас с ним одна
болезнь и запущенность почти одинаковая. Ахмаджана мы спасаем -- потому что
его стали облучать сразу после операции. А у вас потеряно два года, вы
думайте об этом! И нужно было сразу делать вторую операцию -- ближнего по
ходу следования лимфоузла, а вам пропустили, учтите. И метастазы потекли!
Ваша опухоль {59}
-- из самых опасных видов рака! Она опасна тем, что скоротечна и
резко-злокачественна, то есть очень быстро да?т метастазы. Е? смертность
совсем недавно составляла девяносто пять процентов, вас устраивает? Вот, я
вам покажу...
Она вытащила папку из груды и начала рыться в ней. Костоглотов молчал.
Потом заговорил, но тихо, совсем не так уверенно, как раньше:
-- Откровенно говоря, я за жизнь не очень-то держусь. Не только впереди
у меня е? нет, но и сзади не было. И если проглянуло мне пожить полгодика --
надо их и прожить. А на десять-двадцать лет планировать не хочу. Лишнее
лечение -- лишнее мучение. Начн?тся рентгеновская тошнота, рвоты -- зачем?..
-- Нашла! Вот! Это наша статистика.-- И она повернула к нему двойной
тетрадный листик. Через весь разв?рнутый лист шло название его опухоли, а
потом над левой стороной: "Уже умерли", над правой: "Ещ? живы". И в три
колонки писались фамилии -- в разное время, карандашами, чернилами. В левой
стороне помарок не было, а в правой -- выч?ркивания, выч?ркивания,
выч?ркивания...-- Так вот. При выписке мы записываем каждого в правый
список, а потом переносим в левый. Но вс?-таки есть счастливцы, которые
остаются в правом, видите?
Она дала ему ещ? посмотреть список и подумать.
-- Вам кажется, что вы выздоровели! -- опять приступила энергично.-- Вы
-- больны, как и были. Каким пришли к нам, такой и остались. Единственное,
что выяснилось -- что с вашей опухолью можно бороться! Что не вс? ещ?
погибло. И в этот момент вы заявляете, что уйд?те? Ну, уходите! Уходите!
Выписывайтесь хоть сегодня! Я сейчас дам распоряжение... А сама занесу вас
вот в этот список. Ещ? не умерших.
Он молчал.
-- А? Решайте!
-- Людмила Афанасьевна,--примирительно выдвинул Костоглотов.-- Ну, если
нужно какое-то разумное количество сеансов -- пять, десять...
-- Не пять и не десять! Ни одного! Или -- столько, сколько нужно!
Например, с сегодняшнего дня -- по два сеанса, а не по одному. И все виды
лечения, какие понадобятся! И курить бросите! И ещ? обязательное условие:
переносить лечение не только с верой, но и с р а д о с т ь ю! С радостью!
Вот только тогда вы вылечитесь!
Он опустил голову. Отчасти-то сегодня он торговался с запросом. Он
опасался, как бы ему не предложили операцию -- но вот и не предлагали. А
облучиться ещ? можно, ничего. В запасе у Костоглотова было секретное
лекарство -- иссык-кульский корень, и он рассчитывал уехать к себе в глушь
не просто, а полечиться корнем. Имея корень, он вообще-то приезжал в этот
раковый диспансер только для пробы.
А доктор Донцова, видя, что победила, сказала великодушно:
-- Хорошо, глюкозы давать вам не буду. Вместо не? -- другой укол,
внутримышечный. {60}
Костоглотов улыбнулся:
-- Ну, это я вам уступаю.
-- И пожалуйста: ускорьте пересылку омского письма. Он ш?л от не? и
думал, что ид?т между двумя вечностями. С одной стороны -- список обреченных
умереть. С другой стороны в е ч н а я ссылка. Вечная, как зв?зды. Как
галактики.


www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован