20 января 2008
1466

8. Мария

Петя отвез меня на вокзал. Мы стояли, обнявшись, не обращая ни на кого внимания. Он был печален, едва не плакал, как обиженный ребенок. Кажется, я ощутила вдруг по отношению к нему что-то вроде материнских чувств. Впрочем, не буду врать. У меня тогда не было детей. Я еще не знала, что такое материнские чувства. Он протянул мне какой-то листок бумаги. Потом в вагоне я развернула эту бумажку и увидела стихи. Помню только два четверостишия: "Моя любовь - ты как легчайший сон,/ который умирающему снится./ Я знаю, без следа исчезнет он/ и больше никогда не повторится./ Я знаю, что любовь Но все равно,/ я слишком много знаю, слишком много/ за свет свечи, когда кругом темно,/ благодарить я должен Бога" Наверное, я тогда прослезилась. Да и как было не прослезиться, получив такие вот стихи от юного мальчика Но откуда он мог знать "слишком много"? Почему вообразил себя умирающим? Что это - юношеская поза, предчувствие или печальный опыт всего сонмища несчастных эмигрантов, вроде него самого, вроде его убитого приятеля Мартышки, вроде меня - людей, безжалостно выброшенных волей судеб из своей страны?



Готовлюсь к походу во Львове. Здешний фотограф, он же - бывший петербургский филолог Вольдемар Шумейко учит меня тонкостям нынешних советских нравов и добывает документы. Первый мой паспорт - польский, мужской. С помощью глухонемой жены Шумейко Зоси одеваюсь в мужское, примеряю фальшивые усы, стригусь. А Шумейко все говорит, говорит тихо, задыхаясь (хватанул газов на германском фронте), то и дело умолкая, чтобы набрать воздуха, и от того, наверное, слова его звучат значительно, весомо:

- никому не выказывать своей воспитанности. Наступили кому-то на ногу в трамвае - так никаких пардонов. Шипите любую гадость попростонароднее. Огрызайтесь. Еще вот что. Карточки на продукты недавно отменили, но в магазинах пусто. В ходу слово "достать". Не купить, а именно - достать. Говорить надо, например, так: ты не мог бы мне достать икры? Или отрез на пальто. Все надо "доставать".

- Откуда вы здесь это знаете?

- Люди рассказывают И газеты читаю. А книжки? Великий писатель Зощенко! Как они его еще не расстреляли, не пойму. Я мог бы защитить диссертацию на тему "Язык совдепии в произведениях Михаила Зощенко". Вы верите, Маша, что придет другое время?

Пожимаю плечами.

- Тогда зачем вы зачем идете туда? - спрашивает Шумейко.

- Многим обязана Аркадию Сергеевичу.

- Я - нет, не верю. Наш Аркадий Сергеевич верит. Умный человек, но рассуждает, как ребенок. Все еще романтик. Это как войну в четырнадцатом начинали, конная гвардия, палаши наголо, все в белых перчатках - и в атаку. Потом поумнели, зарылись в окопы, стали терпеть да вшей кормить Но и терпение не помогло. Что-то в мире сломалось, и не исправить Вера моя растаяла

- Ну и зачем? - спрашиваю. - Зачем вы-то этим всем занимаетесь?

Он молчит, склонив голову набок.

- Знаете, - наконец говорит он, - у Чехова есть один персонаж, купец. Его жена упрекает, что он тухлым маслом торгует в лавке, а он в ответ: кто к чему приставлен. То есть задача у него такая от Господа - тухлым маслом торговать. Так и я. Приставлен.

Ожидание документов тянулось невыносимо долго. Делать мне было совершенно нечего. Я перечла все советские книжки, которые оказались у Шумейко. Спала по пятнадцать часов в сутки. Помогала Зосе по хозяйству. Учила советские аббревиатуры и блатную лексику.



- Завтра вам в путь, - говорит Шумейко. - Вот ваши паспорта. Польский настоящий. Комар носа не подточит. Советский тоже надежный, но не удобный. Другого достать не удалось. Эти буквы и цифры серии означают, что вы - уголовница. Вышли из заключения, и поэтому вам запрещено появляться
в Москве. Тут придется рискнуть. Как только окажетесь в Москве, в первый же день, не мешкая, пойдете к нашему человеку. Он выправит вам новый паспорт. Вот его адрес, запоминайте, - и пишет на бумажке.

Потом выкладывает передо мной несколько фотографий.

- И вот вам на прощание: посмотрите и хорошо запомните это лицо - начальник иностранного отдела госбезопасности Ганецкий. А это - его заместитель. Это начальник другого отдела. Еще один. Они - ваша возможная цель. Особое внимание Ганецкому. Он, скорее всего, самый информированный.
И еще - он отчаянный бабник.

Бабник? Вот оно что. Выходит, что чертов старик именно это имел в виду, когда сказал: "Сие доступно только женщине". Ах, Аркадий Сергеевич, ах, генерал!

Утром Шумейко и Зося меня провожают. Обнимаемся. Шумейко и Зося по очереди крестят меня: Шумейко - православным крестом, Зося - католическим.

- Бог в помощь, Бог в помощь. Храни вас Господь.

Запирая дверь, Шумейко, смотрит так, что я немедленно угадываю его мысль: "Едва ли она вернется".



Поезд тащится медленно. Вагон почти пуст. Через несколько отделений от меня, сложив руки на животе, неподвижно сидит некий господин в приличном старомодном костюме и не сводит с меня глаз. Не нравится мне это. Кто такой, что ему надо? Наконец я решительно пересаживаюсь на противоположную скамейку, чтобы господин этот оказался у меня за спиной. И вдруг вспоминаю: я же теперь мужчина, а веду себя по-женски, по-бабьи. Вот дура!

Однако похоже, что именно это мое движение подталкивает надоедалу
к решительному поступку. Он подходит, мой польский плох, я вспоминаю Зосю, изображаю глухонемую, я - "не слышу". Не поднимаю голову, а, скосив глаза, слежу за его отражением в вагонном окне. И тут он заговаривает:

- Позвольте, пан, узнать, что вы читаете? Тут так скучно, и я так долго еду, что очень хочется поговорить с образованным человеком. Вы позволите присесть рядом с вами?

Не поворачиваюсь, словно окаменев.

- Милостивый пан, - продолжает господин. - Не гневайтесь, прошу вас. Вы, наверное, не поняли. Или не расслышали. Я просто прошу разрешения сесть на эту скамейку.

Милостивый пан не отвечает, и господин решается тронуть его за плечо. Вздрогнув, я резко поворачиваюсь к незнакомцу. Рука у него тонкая, женственная, вся в перстнях. Смотрю в упор, копируя неподвижный взгляд глухонемой Зоси.

- Уважаемый пан, я только хочу спросить у вас, что вы читаете, и нет ли
у вас другой книги, чтобы я тоже мог почитать и посидеть с вами рядом. Тут так тоскливо.

Я слежу за движением его губ и, словно поняв смысл слов, поворачиваю
к нему книгу обложкой.

- О, Сенкевич! Это великий писатель. Но почему вы так сердиты? Почему вы не хотите поговорить с попутчиком, который изныл от тоски? Я давно не говорил с молодежью.

И я, наконец решившись, мычу, как глухонемая, и взмахиваю рукой возле рта.

- О, приношу свои извинения. Я не догадался.

Неожиданно совершенно осмелев, он усаживается против меня. Требует жестом, чтоб я внимательно следила за его артикуляцией, и начинает медленно говорить, легко касаясь моего колена.

- Через полчаса я выйду. Тут неподалеку у меня небольшое имение, усадьба. Я был бы счастлив, если бы вы, молодой человек, стали моим гостем. Вы могли бы пробыть у меня столько, сколько вам угодно.

Я улыбаюсь, киваю, но развожу руками. Достаю из кармана карандаш и пишу на форзаце книги: "Я еду к своей невесте. У меня послезавтра свадьба. Напишите здесь свой адрес, я приеду к вам через месяц". Господин охотно пишет, улыбается, и я искренне улыбаюсь ему в ответ. Пронесло, думаю я, пронесло. Не шпик, слава Богу. Просто педераст. Безобидный педераст.



Отвратительно дрожат колени. Страшное, как мне кажется, лицо советского пограничника. Паспорт у него в руке. Его глаза шныряют: мое лицо - паспорт - лицо - паспорт. И еще, еще раз вверх-вниз, вверх-вниз

- Снимите шапку, - говорит он по-польски. Моя стрижка! Как она? Нет, кажется, не подвела. Усы? Опять: лицо - паспорт, лицо - паспорт.

- Куда направляетесь?

- В Коростень, - отвечаю сквозь кашель.

- Цель поездки?

- Умерла тетя, - кашель меня не оставляет. - Я единственный наследник.

Еще один профессионально недоверчивый взгляд. Последняя оценка. Паспорт проштемпелеван и возвращен владельцу. Прохожу сквозь ворота. Ура!
Я в СССР. Первая победа. На здании вокзала лозунги: "Коммунизм уничтожит границы", "Демпинг и принудлагеря - это ложь".

Помню, опять был полупустой вагон.
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован