20 декабря 1996
3242

Александр Солженицын: Четыре современных поэта

Из Литературной коллекции

Семён Липкин - Воля; Избранное

Явление, которому находилось место в причудливом СССР (а пожалуй и не в нём одном, в разных обществах разные тому причины): почти незаметно, неслышно существовали в поэзии незаурядные поэты - десятилетиями мало кому известные, оттого что не кидались служить режиму, как почти вся остальная поэтическая толпа.

Таковы были - и Семён Липкин, и Инна Лиснянская (впоследствии муж и жена).

Хотя Липкин был принят в Союз писателей ещё молодым человеком, и всего по нескольким разрозненным публикациям, не выпустив даже и сборника. Но потом несомненно спасая себя от советской казённой поэтической службы - ушёл в переводы: с калмыцкого, киргизского, кабардинского и других восточных языков. Затем он был военным корреспондентом, после войны продолжил переводческую работу, всё больше уходя в восточные темы и философию. По фронтовым впечатлениям 1941 года написал в 1963 весьма правдивую поэму Техник-интендант, однако нечего было и думать её печатать. Всё же к концу 60-х, затем и в 70-х, сборники его стихов появлялись, а более полные - за границей, когда ему было уже за семьдесят.

Липкина - ещё бы не тяготило его изневольное общественное молчание. Пусть лукавил ты с миром, лукавил с толпой, / Говори, почему ты лукавишь с собой? / Почему же всей правды, скажи, почему / Ты не выскажешь даже себе самому?, тот Усталый облик правды голой, / Не сознающей наготы. Но ведь строка моя произошла / От союза боли и любви. - Дай мне белую боль сострадания, / Дай мне чёрные слёзы любви. - Однако годы замкнутости - они же и защемляют безнадёжностью: Неужели мы пропали, / Я и ты, мой бедный стих, / Неужели мы попали / В комбинат глухонемых?; Кто может сказать России, / Что мы, только мы - живые, / Что действует храм? - Но и после столького молчания Как сладко лгать себе, что дни твои - / Ещё не жизнь, а ожиданье жизни.

Однако и над молчащим нависает тот же топор: ...Я, пугающийся тюрьмы... <...> Но грозят мне те самые люди, / Что отвергли закон человечий. - Тупо жду рокового я срока, / Только дума одна неотвязна: / Страх свой должен я спрятать глубоко, / И улыбка моя безобразна. - Тюремно-лагерно-ссыльная тема многократно прорывается в его стихи, протягивается сквозь. То в одном, то в другом стихе - сочувствие к ссыльным, сочувствие к зэкам (Одна моя знакомая, Похороны, То да сё, Тайга). - Это плачет сердце России, / Пятьдесят восьмая статья. - На жмеринковском перроне обезумевшие от голода куркули: Вповалку они лежали, / Ни встать, ни уйти не могли. Или о корейцах, сосланных из Приморья в Среднюю Азию. Пристально всматривается Липкин и в тех, кто творит, всю свою жизнь творил ГУЛаг (Солдат революции, Палач, Нестор и Сария). И в цельную картину и при Хрущёве нетронутого ГУЛага: Соликамск в августе 1962 года. (Меня поражает достоверность описанного, ибо месяцем раньше того вот таким же наблюдал я и Кизел, рядом, в соликамском же кусте лагерей.) - Однако и задумывается поэт: а Что сделали бы жертвы при удаче? / Могли ли превратиться в палачей?.

Сочувствие Липкина к пострадавшим от режима - неоднократно и пронзительно расширяется на боль русской деревни: Частушка (как тайком бежали от раскулачивания - и за 5 тысяч вёрст в Азию), Лунный свет - как Городские парнишки со щупами / Ищут спрятанный хлеб допоздна, а потом Будет в красных теплушках бессонница, / Будут плакать, что правда крива.... А вот и деревня вымершая: Деревеньку дьявол, что ль, пометил? / Утро здесь не возвещает петел, / И средь лип - ни всхлипов и ни снов, / Не звенит в коровнике подойник, / И молчит, как в саване покойник, / Длинный ряд пустых домов.

Это сердечное сочувствие к русской деревне распахивается у автора на всю Россию: А если глубже вникнуть, / То в прели и в грязи / Здесь может свет возникнуть / Всея моей Руси. В 1942 пришлось Липкину катить в грузовике редакции через казачьи станицы, где со злорадством провожали отступающих красных. - А скажите, товарищ, / Может, вы из жидов? - / И вот что странно: именно тогда, / Когда ты увидел эту землю без власти, / Именно тогда, / Когда многолетняя покорность людей / Грозно сменилась тёмной враждебностью, - / Именно тогда ты впервые почувствовал, / Что эта земля - Россия, / И что ты - Россия, / И что ты без России - ничто, и хотелось целовать неласковую казачью землю... - Так - автор достигает высоты уже выше национальной. Это продолжается ещё рядом сердечных стихов с православными сюжетами (Нищие в двадцать втором, В поле за лесом, На Истре, Когда мне в городе родном) - и христианская тема естественно сливается с его религиозными размышлениями, с его экуменическими мечтаниями. С русского Севера Липкин переносится в Новороссию (Южные церкви) - очень тепло: эти церкви как мазанки синие, они не блещут нарядом, а в них - Лишь святость напева, / Лишь воздух душевности.

Липкин за свою жизнь немало поездил по просторам огромной страны - и повсюду с сочувствием вникал в местный колорит: не раз и не раз проявляет большую чуткость к обширному разноликому Востоку; много у него мотивов кавказских и среднеазиатских. С восточных языков переводил он никак не чужим сердцем.

При всём этом - не гаснет у Липкина и еврейская тема. Вот, приехал в Одессу - И ничего я не знаю свежей, / Чем вопросительной речи певучесть, / Чем иронический смысл падежей. Вспомнит: Иль это живопись Шагала - / Таинственная Каббала; опишет (Комиссар) некоего Иосифа, в молодости служившего в ЧК, потом отсидевшего в лагерях; в картине валимой тайги, на лесоповале (казнь деревьев), для автора сливаются и жёсткая синева голодных русских деревень, и евреи, погибшие в Бабьем Яре. Тему еврейской Катастрофы он развивает несколько раз. С достойной скупою сдержанностью в Вильнюсском подворьи. С огромной силой в Золе: Я был остывшею золой / Без мысли, облика и речи, - сожжённый младенцем ещё во чреве матери, и вот, в потерянном сознании, ищет родное место: А я шептал: Меня сожгли. / Как мне добраться до Одессы? Очень сильно в Моисее - и как мастерски: в стихе всего лишь 12-строчном - 8 строк разгона нестерпимого напряжения, а на 9-й строке (пропорция золотого сечения) - царственно-успокоительно вступает Бог. Да автор жаждет, жаждет веры, но (Одесская синагога) - никак не докоснуться: Я только лишь прохожий, / Но помоги мне, Боже, / О, помоги! - Есть стихотворение о многозначительном маленьком племени И (все поняли - об Израиле, хотя есть версия, что Липкин писал о малом племени в Китае, доподлинно звавшемся И). Есть (Кочевой огонь) - с напряжённым духовным поиском национального осознания: Какая нам задана участь? / Где будет покой от погонь? / Иль мы - кочевая горючесть, / Бесплотный и вечный огонь? - Не раз текут в стихах Липкина библейские мотивы; а порой они трансформируются в евангельские: Ужас пониманья проникает / В тёмную вещественность души / <...> Разве только нам карьер копали, / Разве только мы в него легли? - а когда плакала Богородица о Сыне?

Стихи Липкина большей частью (не всегда) стянуты в стройность, как теперь уже редко пишут. Особенно чеканны, даже скульптурны его поэмы (Беседа на вершине счастья, Литературное воспоминание, Нестор и Сария). Добротная традиционность, даже как бы встывание в вечность. Стих плотен по составу слов, дыхание - без какого-либо напряжения. Использован пласт свежих, невымученных и неистрёпанных рифм (Тургенев - сиренев, лиловь - любовь). Метафорами нас не балует, а какие есть - все предельно ясные. Ужели красок нужен табор, / Словесный карнавал затей? / Эпитетов или метафор / Искать ли горстку поновей? / О, если бы строки четыре / Я в завершительные дни / Так написал, чтоб в страшном мире / Молитвой сделались они... Но уж сожмёт так сожмёт: Ломовая латынь молдаван.

Вереница стихов его выдержана в эпическом высоком тоне. По сюжету, содержанию они - разного уровня (бывают и притуманены), - а всегда с душевной чистотой и прямотой, всегда благородны. Но разве может жить на земле человечество, / Если оно не досчитается хотя бы одного, / Даже самого малого племени? - К животным ли: Благосклонный не стал благородным, / Если с низким забыл он родство, / Он не вправе считаться свободным, / Если цепи на друге его. - К деревьям ли: Растения поруганное право. / Враждуем с племенем лесным, / Чтоб делать книжки? Лагерные вышки? / Газовням, что ли, надобны дровишки? / Зачем деревья мы казним? - Тополей и засохших орешин, / Видно, тоже судьба не проста. - Есть у деревьев, лиственных и хвойных, / Бесчисленные способы страдать / И нет ни одного, чтоб передать / Своё отчаянье... (Молчащие). К деревьям он особенно чуток (Чуть слышны растений голоса), не только к породам их, то северным, то южным (сосна, акация, кипарис), но к характеру отдельных стволов! Да - вообще ко всему растущему, растительному. Он расслышивает речь травы, / Которая сложней стихов и шахмат. Величественно: Громовержащая вода! А в пустыне - Как будто эту гнилостную воду / Пьёшь из предвечного ведра. Различает характер отдельных морских волн; птиц ли, кузнечиков, былинок (Воскресное утро в лесу). - Поэт ведёт бессловесный разговор с монадами, читает клинопись в обличии растений, беседует с живым иероглифом вещества.

Так мирочувствие автора всё пропитано пантеизмом. И - как будто не доходит ни до одной религии, при глубоком интересе и сочувствии ко всем к ним. Но жизнь моя была таинственна, / И жил я, странно понимая, / Что в мире существует истина / Зиждительная, неземная. - Что даже человеческое горе / Есть праздник жизни, признак бытия; зерно прекрасного страданья.

Большинство стихов Липкина значительно по мысли, в поисках глуби вещей, иные - из надмирной философии (Дао, Время, Обезьянник: Когда забыв начальных дней понятья...). Характерно для него и чувство единства всего протяжённого человечества - единство с теми, кто жил и задолго прежде нас. Но живущие и те, кто жили, - / Все мы рядом. - Можно забыть и живущих, но мёртвых, но мёртвых / Можно ль забыть? - И тому не раз я удивлялся, / Как Ничто мы делим на года; / Ангел в Апокалипсисе клялся, / Что исчезнет время навсегда. - Диалог Бога и дьявола на Эльбрусе - философская поэма, дуалистичная, очень странная; тут - никакого религиозного чувства не находим. А в других стихах (Беседа, Две ночи) философское размышление поднимается в религиозное: Но гул последнего Суда / Мы не забудем, не забудем.

Афористичны и запоминаются немало строк. Распад сердец / Страшней, чем расщеплённый атом. - Различать / Прямую мощь избитых истин / И кривды круглую печать. - Только жизнь и есть возмездье, / А смерть есть ужас перед ним. - Чтоб не погаснуть, вовремя умри. - Добро - в тревожно-жгучей мысли, / Что мало сделал ты добра.

1995.



Инна Лиснянская - Дожди и зеркала



Сборник Лиснянской поражает, увлекает с первых же стихов. Всегда - напряжённое чувство, а если покой (редко) - то глубинный. Ничего искусственного, никакой позы - отсердечная искренность. Душа её дрожит, а стих - в свободном лёгком дыхании, и плотен, и безупречен поэтической формой. Не теряя естественности - интонация часто певучая. И чувства-то она передаёт лаконично, малыми деталями, иногда вторичными, третичными, исчезающими намёками, ничего прямо-грубо, как авторы нашего века ломятся назвать. Лишь беглые взоры понятны. Стихи её - всегда коротки, и в них - законченная мысль, чувство, образ, а то и афористичные строки. За образами, за метафорами - нет никакой нарочитой погони, измышления их. Казалось бы: после Ахматовой и Цветаевой, после двух столь великих - как можно проложить свою самобытность, и притом быть значительной и украсить русскую поэзию? А Лиснянской - это удалось, и видно, что не по заданной программе, а - просто, само по себе, как льётся.

В массе стихов её - большой перевес любовной лирики и личного. Видно, много пришлось ей пережить и страстей с переменчивыми привязанностями, и разочарований, и душевной боли, и незастывающих ран. И всё это - она преодолевает неуклонной силой духа. А письма, что горло мне перехватили, / Не лентой, а пламенем перехвачу. - И пробил час, и сердце опустело, / И совершенна эта пустота.... - Царство тебе небесное. / Злая моя печаль. Среди множества её чарующих лирических стихов выделить хотя бы: Всё мне открылось, Эту женщину я знаю, как себя, Над чёрной пропастью воды, Ленивая беглая ласка, В овраг мы спускались, Цветные виденья былого. - Глубок перепад её чувств. Рукой слезу останови, / Не бойся горестного знанья - / Проходит время для любви, / Приходит для воспоминанья. Но и так: ...Спи, бесстыдница, взгляд потупленный / Ты не встретишь в раю. - Или: Бешеным смирением / Всю душу мне трясёт. А душе её ...только в огне дышалось, / Поэтому нет и меня. - ...Господи Боже, кому мои слёзы? / Господи Боже, кому я сама? / <...> Веткой берёзовой стать я готова, / Только не будет той милости мне. - Мне стало тяжело запоминать, / Но забывать ещё мне тяжелее.

Душеломен мотив - пишет она о переживании любви, но из такого часто подымается осмысление жизни. Своей: И нечем прикрыться, и некуда деться, / И всё-таки надо до смерти дожить..., ...Листья старятся с изнанки, / Люди изнутри. И людской: У нищих прошу подаянья... / ...Подайте мне ваше терпенье / На паперти жизни стоять. Но и вселенской: Подменяем мы воздушной связью / Нашу с небом жертвенную связь. А быть бы Сестрой дождя, подругой снегопада / И знать, что между небом и землёй / Тебе других посредников не надо. - В мире Задумано всё безупречно, / И тем эта жизнь хороша, / Что счастье, как сердце, невечно / И горем бессмертна душа. - ...Не бойтесь о твёрдое стукнуться, / А бойтесь в пустотное вклиниться, - / Ведь как в этой жизни аукнется, / Так в будущей жизни откликнется. Смотрит на небо - и видится ей В облако впаянный крест; и тянется она Снова узнать и поверить, что судьбы / Дышат небесным дыханьем Твоим.

А с этим сознанием естественно соседствуют и размышления о самом творчестве: Если меня не находят слова, / Лучше мне их не искать. - Я за целебным ядом слбова, / А ты, а ты почти готова / Отдать все лавры за шипы, - когда уже видно, что И всей души движение, / Над смертью торжество - / Одно стихотворение, / Не более того.

Но вот судьба поэта в СССР: общественных и политических тем - Лиснянская не касается, хотя: Я к времени привязана, / Как к конскому хвосту. И порой читаем: Год арестантский грядёт / За раскулаченным годом... - Воспоминание о раскулаченном, Нбабрань - о сосланных на дальний малярийный юг русских крестьянах, - Много тюрем на Руси, / Господи, спаси. - Однако Лиснянская - подозрительно молчит, не годна к советской печатности, а ходят её стихи в самиздате, и это опасно. И, сходно с Липкиным, не раз прорывается у неё страх перед преследованиями: Но чудится погоня / Все ночи напролёт. / Берёт мой след овчарка / На длинном поводке. - ...Я приготовилась к расправе / Над смуглой музою моей. Ей Каторжанская / Мерещится тропа. - ...Я упаду лицом, / Когда конвойные / Прошьют меня свинцом, и Обрусевшего / Христа на ней узрю. - Пропажа рукописи: Страх мой гол, как сокол: / В чьих железных руках / То, что прятала в стол? Испытывает она Овечью дерзость и смиренье волчье. И встаёт в душе сопротивление: Не из тех я сестёр, / Что без крику - под нож, / Без слезы - на костёр. А через отчаяние достигается и свет: И вдруг я забыла о страхе, / И горло, готовое к плахе, / Открыто и вольно поёт.

Уникально сочетаются в Лиснянской - русская и еврейская темы, так переливчато, что почти нельзя их разделить: в одном стихотворении, в соседних строках - и православная лампада и Исход, правнучка Рахилева, И орлу двуглавому / Прострелили грудь. А в Заложнице: Ты обо мне не плачь, Рахиль, / В жилище ханаановом! / <...> Меня не вызволит отсель / Звезда шестиугольная. / Я в русский снег и в русский слог / Вросла - и нету выхода, - / Сама я отдалась в залог / От вдоха и до выдоха! И: ...чужая страна мне снится, / А родная заснуть не даёт. - ...Я никуда не могу, никогда не уеду. - С самым глубоким переживанием пишет она стихи на русские темы - Антонина, Пожар на болоте: Имя Господа мы долго жгли / И сгорели сами. И, как знаменье, / Ливни милосердные сошли, - ...Каюсь на пространстве торфяном, / Низкий голос по России стелется... - Зато над землёю русскою / Твоя запоёт душа; или Молчат твои подвижники, / Затоптанная Русь! / Молчат твои мятежники, / Лежат в сырой земле, - и называет себя их младшей сестрой. А само собою и еврейская тема выныривает не раз: Бредит он вторую ночь / Печью газовой, / - Не пишись еврейкой, дочь, / Мне наказывал. И вот, пришло время - Под небо Иерусалима / Моя устремилась родня.... - Вам, друзья мои, вам, дорогие, / Улыбаюсь сквозь слёзы вослед: / Вы не бойтесь, друзья, ностальгии - / Есть Исход, эмиграции нет! А сама - на ребре, на перевесе: Для своего народа - инородка, / Для матери родной - чужая дочь. Хочет же: ...чтобы мать меня признала / И чтоб своей меня назвал народ.

1993.



Наум Коржавин - Сплетения



Наум Коржавин за политическое вольномыслие уже из студенчества был вышвырнут в 1947 в ссылку. В сибирской, потом в карагандинской ссылке обострились политические мысли его. Уже в последний год Сталина он, предчувственно, рисует скорую свою встречу с Москвой: Ты продашь всё спокойно: и совесть, и жизнь, и любовь. <...> Так живёшь ты, Москва! Лжёшь, клянёшься, насилуешь память... Оттуда же размышляет он и над смертью Сталина. В тот момент у него ещё нет уверенного взгляда: Я сам не знаю, злым иль добрым роком / Так много лет он был для наших дней. Решение тем трудней для Коржавина, что с ранних лет он сгорал в революционной романтике, разделяя уверенность, что нет людских жертв, которых бы не оправдывала революционная цель, - тип молодёжного мирочувствия, так характерный для довоенных лет. Но я благодарен печальной Планиде / за то, что мы так, а не биначе жили.

Коржавин вернулся в Москву в середине 50-х, в потоке прощённых и реабилитированных, и настроения тех лет находим в поэме Танька. Героиня её, вот, вернулась с Колымы седая, а даже и сейчас неукротимо-фанатичная. Автор пересматривает мелькавшие обстоятельства её жизни и неизменность настроений: Комсомольская юная ярость <...> Презиравшая даже любовь, отрицавшая старость, <...> Без мебелей всяких квартира, / Где нельзя отдыхать - можно только мечтать и гореть. Дочкой правящей партии я вспоминаю тебя... Там и борьба с оппозицией, и участие в раскулачивании. Ты любовь отрицала для более полного счастья, / А была ль в твоей жизни хотя бы однажды любовь? Была - но об арестованном своём возлюбленном, по требованию партийной совести, Ты про всё рассказала задумчиво, скорбно и честно, / Глядя в хмурые лица ведущих дознанье людей, - а потом о погибшем в бараке на нарах проплакала целую ночь. Однако тон этой поэмы - не разоблачение нравов эпохи, а тёплый, понимающе-сочувственный, - и тут весь Коржавин. (Я не давать тепла не мог; и, в споре с П. Коганом: Я с детства полюбил овал / За то, что он такой законченный.)

Правда, к революционным злодеям проявлялся Коржавин и порезче. Для них Куда спокойней раз поверить, / Чем жить и мыслить каждый день. - Идиотизм крестьянской жизни / Хотелось им искоренить, - и вот Ножами по живому телу / Они чертили свой чертёж, им неспроста / Казалось мелким состраданье, / Изменой долгу - доброта. - И романтик в эшелонах / Вёз на север мужиков, - всем сердцем отзывается городской поэт на крестьянское горе, как это было редко в советские годы! Но тут же автора пронизывает: Я сам причастен. / Я это тоже одобрял. В 30-е годы он терзался гибелями революционеров-коммунистов - а о крестьянах? А вот об этой - главной - крови / Всегда молчал. Её - прощал: эта кровь была чужою - редчайший в советской литературе и советской жизни акт раскаяния.

А дальше? - едва оправясь от злоключений тюрьмы и ссылки - ступать на борьбу с общественной неправдой? Значит с самим советским режимом? Труден этот подъём к общественной смелости: Я мешок потрохов! - / Так себя я теперь ощущаю. / В царстве лжи и греха / Я б восстал, я сказал бы: Поспорим! / Но мои потроха / Протестуют... А я им покорен. Однако этот мягчайший человек - переступает свою боязнь: Лучше встать и сказать, даже если тебя обезглавят. И, издав в СССР единственный и обкорнанный сборник стихов (1963), - Коржавин всё более перетекает в запретный самиздат, на грани 70-х становится нетерпим властям и при истинном душевном сопротивлении, не как тысячи охотливых эмигрантов тех годов, - уезжает за границу.

Усвоенный честный взгляд на происходящее и предпринятый общественный замах - погрузили Коржавина в собственно русскую тему, горячо принятую им к сердцу, он многократно это проявил: Прости меня, прости, Россия, / За всё, что сделали с тобой / <...> За тех юнцов, что жить учили / Разумных взрослых мужиков. Углубляясь и в историческую российскую перспективу, откликается и на некрасовское: А кони всё скачут и скачут. / А избы горят и горят. - Едва воротясь из ссылки, - видно, вскоре поехал смотреть на дивный храм (прекрасный стих Церковь Покрова на Нерли, 1954). И от души: Я просто русским был поэтом / В года, доставшиеся мне. - А когда подступило расставание: Мне расстаться с Тобой, / Как с собой, как с судьбою расстаться (Родине).

И такая преданность России - никак же не ослабляет страданий поэта от уничтожений, перенесенных евреями: Дети в Освенциме и вжитая сердцем Поэма существования. Киевский мальчик, счастливо увезенный оттуда в начале войны, в этой поэме Коржавин естественно находит приём, не давшийся другим, кто писал о Бабьем Яре: он ведёт повествование - от себя же, расстрелянного там в свои 15 лет (что вполне могло с ним произойти). Плетётся процессия обречённых по улицам - а горожане смотрят молча с тротуаров, и многие несочувственно. Нет, не гибель страшна, а дорога сквозь эти взгляды. И из этой наблюдающей толпы злобно баба кричала: Так и надо вам, сволочи! Так вам, собаки, надо!.. - не могла накричаться.... Но автор имеет проникновение подняться выше оглушающей обиды: а эту бабу - кто её вытащил голодом [1932 года] в этот город, / Оторвал от земли, от себя, от понятных истин? - Если баба орёт, если люди молчат угрюмо, / Что-то помнят они.... - И - выше, выше: а - я сам?.. в отрочестве ему было жаль, что давно кулаков без меня разбили. А вот: Здесь, в толпе, только я виновен. / Я один. Частице гонимой на смерть толпы - ему ли не понять судьбу еврейскую: Есть такая судьба! - я теперь это в точности знаю. / Всё в ней - глупость и разум, нахальство и робость - вместе. / Отразилась на ней - темнота - и своя, и чужая. / И бесчестье - бесчестье других и своё бесчестье. / Есть такая судьба - самый центр неустройства земного... Но вот - на обочине стоит тонколицый эсэсовец. Он смотрит на обречённых с уничтожающей ненавистью - однако, однако, автор берётся и это понять: он тоже живёт идеей. / У неё ж справедливость своя. Но и на такой высоте Коржавин не останавливается, идёт в обобщения выше: Все - мешают [друг другу]. Все люди. А между тем: Все мы связаны кровно, всё человечество. - Мы ненавидим тех, чьи жмут нам горло пальцы, / А ненависть в ответ без пальцев душит нас. И это уже давно с несомненностью повело поэта к религиозной вере - и он уже который раз силится повести туда и читателя. В стихотворении Последний язычник (1970) предупреждает от гордыни раздора с Богом. И зовёт: Сознаться в слабости своей / И больше зря не спорить с Богом.

Стих Коржавина не отличается собранностью и отлитой формой и неэкономен в строфах. Редкие стихи цельно-удачны, чаще - лишь отдельные двустишья или строки. Но всегда напряжённое содержание - политическое, историческое, философское - как бы и не нуждается в изощрённой стихотворной форме: оно и по себе достигает высоты, оно честно, умно, ответственно, и всё просвечено душевным теплом, сердечной чистотой автора, всё льётся от добрейшего сердца.

Любовной лирике уделено у Коржавина не много стихов, зато они пронизаны безграничным восхищением перед женщинами: Руки! Руки! Ловить губами / Вас в полёте. И целовать! / Кожа тонкая. Шеи гнутся <...> / Сколько нежности! Задохнуться! / Только некому - женский цех... (На швейной фабрике). - Эта переполняющая мягкая нежность и поклонение, как известно, редко приносят мужчине успех у женщин, и это отражено в двух милых стихотворениях - Песня, которой 1000 лет и Тем, кого я любил в юности. А вдумываясь в женскую суть: Освободите женщину от мук. / И от судьбы. И женщины - не станет.

Коржавин и размышляет о поэзии в иных критических статьях и проявляет безошибочный вкус; да вот и, совсем молодым, как свежо говорит о Пушкине: Как будто всё не открывал, а знал, та пушкинская лёгкость, в которой тяжесть преодолена. - А многими годами позже духовно превзошёл интеллектуальное смятение в послесоветской поэзии, открылось ему ясное зрение На глубину бессвязных строк, / На мутных гениев поток, / Текущий из России. / Всё чушь... Но знак глухой беды - / Подпольных гениев ряды, / Чьё знамя секс и тропы. Коржавин в публицистике высказывал горькие предупреждения этим самонадеянным литераторам (например, в 1983 в Милане, на литературном симпозиуме).



Из эпопеи Третьей эмиграции в Америке, и даже от тех немногих там голосов, в каких слышалось и какое-то сожаление от расставания с Россией, - ото всех от них исключительно, рельефно отличался Коржавин. Его душевное сотрясение от расставания с Россией - поражает своей силой, глубиной и долголетней последовательностью.

Эту горечь он предчувствовал задолго вперёд. Ещё в 1962 в Памяти Марины Цветаевой он писал о русских эмигрантах: Не с изгнаньем свыкались, / Не страдали спесиво - / Просто так, задыхались / Вдалеке от России. А в 1972, уже на пороге невыносимого решения эмигрировать: Иль впрямь я разлюбил свою страну? / Смерть без неё и с ней мне жизни нету. Первый же эмигрантский цикл своих стихов озаглавил: Всё-таки жизнь... Всё-таки... Однако внутри цикла: Но умер там / И не воскресну здесь. - Но каждый день / Встаю в чужой стране. - Я, может быть, потом ещё вернусь, / Но то, что я покинул, - не вернётся. - И вот - ушёл оттуда. / И не ушёл... Всё тех же судеб связь / Меня томит... И я другим - не буду (1974).

В следующем цикле (Письмо в Москву): Я так забрался далеко / В глушь... В город Бостон. - И вот живу за краем света, / В тот мир беспечный занесён, / Где редко требует поэта / К священной жертве Аполлон, Поскольку трезво понимает: / Здесь этой жертвы не поймут. - Странный сон... Длится жизнь... / А её уже в сущности нет; ...Я уехал из жизни своей / ...Потому что побег - не победа....

И уже в 1980 в примечательной поэме Сплетения: ...вновь тут за горло я взят. / Смешно за свободой являться / В чужую страну - в пятьдесят. - Конец! Я своим тут не стану. / Всё будет, как было и есть. / Всё - в гибель... / И думать мне странно, / Что мог я родиться и здесь, Где медленно я подыхаю / В прекрасном своём далеке. - На своём берегу, в России, я б всё-таки, как-то, пожалуй, <...> выплыл... А так - не смогу. / А так - лишь отчаянье гложет. - Эту мысль, что мог я родиться и здесь, - Коржавин весьма оригинально развивает: если б его дед, цадик, эмигрировал в Америку (путь его в поезде до Риги описан с иронической реминисценцией из Пастернака). И вот, гаданье: ...каким бы / Я вырос, родись бы я здесь. / <...> Молился б я Богу евреев, / К неизбранным лишь снисходя. / <...> О, Господи!.. Как это скучно! / И как с этим глохнет душа! Или, напротив, поддался бы гордыне безбожия западного? И в свой ненаполненный разум / Поверил, как в пик бытия. / И может быть, стал бы отменным / <...> Престижным саксесыфулмэном, / Спецом по обрывкам пустот. / Теснящим все признаки жизни / Плетеньем ненужных словес, / Без всяких марксизм-ленинизмов, / Сознанье затмившим, как бес. / Агентом всемирной подмены / Всех смыслов, основ и начал...

Но от этой Америки он естественно перебрасывается мыслью к подобным возможностям и в советской Москве (и как прозорливо! и как это в ближнем будущем вспомнилось, и смешалось воедино!): Там тоже различные масти / Подмены души и ума, / И тот, что внушается властью, / И та, что родится сама. / И даже звучит дерзновенно... / В ней часто изысканность есть / И вызов... Но это - подмена. / И в общем, такая, как здесь. / Она и бежит, как известно, / Сюда, - чтоб спастись от цепей, / И бодро сплетается с местной / В удавку на шее моей. Нет! Душевные чистые задатки автора должны бы были взять верх и при американском жизненном жребии: Вернулся б не к дедовской, может, / Но - к вере... Как сделал и там. Так, в этом сравнении вариантных жизненных жребиев И внятна связь судеб - своей и мира.

В раннеэмигрантском стихотворении-молитве (хотя и не названном прямо молитвой): Пусть будет всё, чему нельзя не быть. / Лишь помоги мне дух мой укрепить. И снова взмывает русская тема, да с какой поразительной силой чувства: Не страшно ль? Сбежав за границу, / Держась за последний причал, / Я рад, что мне вышло родиться / В стране, из которой сбежал. / Но всё - и причастие к небу, / И к правде пристрастье моё / <...> во мне от неё. / И счастлив я, - даже тоскуя, - / Что я не менял, как во сне, / Отчизны - одну на другую, / Равно безразличную мне. / А <...> резал ножом по живому, / Когда расставаться пришлось. / И здесь, в этой призрачной жизни, / Я б, верно, не выжил ни дня / Без дальней жестокой отчизны, / Наполнившей смыслом меня. ...И, может, Россия погибнет, / Не тем занята, чтоб спастись. <...> А если погибнет - не надо / Самой справедливости мне. В том, какова Россия сейчас, В том нет уже даже безбожья - / Ленивый развал бытия. / Как пеплом, завалена ложью / Там поздняя мудрость твоя. / <...> И будут тебя ненавидеть / За всё, у чего ты в плену.

Так и сбылось. Вот эта поэма, да и другие места в стихах Коржавина - напоминают мне Некрасова: не только ритмикой, но - приёмом, манерой речи и мысли, через которые льётся напряжённое общественное и патриотическое чувство.

1996.





Лия Владимирова - Среди неназванных дорог,

Переходы летящих мгновений и др.



С не менее острой тоской по оставленной России проявился и ещё один эмигрантский поэт - Лия Владимирова. Уехав в Израиль в 1973 году, - она вослед одно десятилетие и ещё почти другое жила в ошеломлённом, раздвоенном чувстве от перемены, от сделанного выбора: ...одна, без возвращенья, / Вся в никуда и в никогда. Вот только что переживши драмы прощаний и отъездов, тот миг роковой, когда ...уже отрывались колёса / От почти не моей земли, - в Израиле поперву: Это - чудо: простясь, не расстаться, / Дух мой весел и сон мой здоров, но быстро что-то сламывается в душе: И вот так, себя избегая, / Я встаю сегодня другая... / Окончателен выбор мой. / Синий зной, тишина сквозная, / Только я языка не знаю... И разбирает грусть бездомная, вековая...; наплывает: Проходим тропкой полевой, / Идём колючками, травой / Послушать пение кукушек... / Болотце в грохоте лягушек. Да нет же! там, позади, противная коммунальная квартира - ...Квартира, родина, рогожа.... - ...И где я в тюрьме не сидела, / Но тюрьма темнела во мне. - Нет, Не обелить мне этих дней / Ни малодушием покорным, / Ни этим страхом, страхом чёрным, / Изнанкой памяти моей. Но и - не оторваться от того, прежнего: ...наборматывает что-то / Про дух лесной, про папоротник, мох... / <...> тёплым хлебом пахнет печь. - И можно, прислонясь к коленям / И глядя в прошлое лицо, / Замкнуть старинное мгновенье / В невозвратимое кольцо... Конечно, тут - и многие воспоминанья о молодой отошедшей любви. А там потянет снег девичества / И белый город к сердцу льнёт... А тут Изнурительно и безгласно / Догораю, как тает снег.... - ...Лишь песня, песня, ширь степная / В груди щемит... - Стужа пахнет свежескошенной травой, / Алы цветики восходят на снегу... - О, снега чувствовать тепло, / О нём тоскуя душным летом! / <...> А жить без снега тяжело. И ...Как боюсь, что от южного зноя / Пересохнут мои дневники!. Чудится: ...Из пальмы, жарою прибитой, / Закапал берёзовый сок. / <...> И под виноградной лозою - / Вдруг луг, сараюшка, плетни.

Мало в ком трагический узел эмиграции выражен так ярко. В тоске доходит автор даже до того, что московский двор - Желаннейший из всех дворов. ...И пахли Русью, пахли Русью / Ступеньки, горница, подзор. - ...А над тихой Тивериадой / Небо в россыпях вековых; Но светлей генисаретских / Волн и воздуха вольней / Мир, явившийся из детских, / Нестерпимо синих дней. И для неё ...Ходит русская старина / Под библейскими облаками. - ...Тосковали они на другой стороне / По родной лебедятине, по серым кустам / Да по ивовым стрельчатым тонким листам. - ...На реке, на солнце, близ Тарусы, / Средь песков и ивняков... - ...Бор дремучий - плохо ль? - вот квартира. / Бор пахучий, тишина... - ...Зов кукушки - оклик издалёка - / Миги счастья отсчитал. 12 лет протомилась в эмиграции - и ещё рождается головокружный Подмосковный июль (1985) - ...Сенозарник и страднбик! / Запах сена, одурь, жар.... И даже в европейской насыщенной поездке: Будто, вжавшись в травы, / Дышит рядом Русь.

Но не одна лишь русская природа, не только память юности и любви, поэтесса и с большой зрелостью судит о России и русской судьбе: О чём она безмолвно просит? / Каких нежданных ждёт вестей? / А безвременье косит, косит / Её израненных детей. - Шла без страха на распятье / Эта странная страна. - А где вчера светились купола - / Там ныне брань, и страх, и смрад безгласный. И уже не перечесть ...Всего, что, метя золотою пробой, / Россия в искупленье отдала.

Находя и в себе русский характер: Оттого-то весело, когда / Пляшет перевёртышем беда! - Я не зря грозы просила: / Здравствуй, радостная сила / Разыгравшихся громов! - в иных своих стихах Владимирова использует и русские фольклорные приёмы, и подражания народным песням, вводит и прямые православные мотивы: свеча, молитва, чудотворная икона, иконостас, верба, соборная прохлада, колокол... И (На Масличной горе) через раннее колокольное пенье - Я тронута прикосновеньем / Таинственным - к себе самой. - Снилось мне, что бабы голосили, / Снилось - от велика до мала / По тебе, умолкшая Россия, / Древние звенят колокола. Внутри самой России от русских поэтов - такую силу чувства к родине встретишь редко. Хоть наг и бос - не безголос / Твой крестный ход, моя Россия! / Не в каждом воине - Христос, / Но в каждой матери - Мария.

А вот - Свежий сумрак синагогальный, / Отчуждённый, горький и дальний / Мне на плечи еще не лёг. Однако Иерусалим: Как он светел, как свят, как тревожен, / Этот город - как слёзы горят! И в минуты изнемогающей тоски уравновешивая себя: Лишь этой веры не отдам, / Лишь этой верностью права: / Земля Израиля - вся храм, / Вся светом памяти жива.

А после 16 лет эмиграции побывав, наконец, в жадно желаемой Москве, заключила: Тут дбома все, лишь я одна не дома. Выбор жизни сделан.

Но в Лии Владимировой метание эмигрантской тоски - ещё и не главное. Несомненно - она значительный поэт, по видимости недооценённый. Почти нет у неё стихов, которые не задели бы сердца, не остановили внимания. Даже не назвать уверенное владение стихом - а просто стих всегда лёгок, мелодичен, нет никакой натуги в его построении. И нет подставки случайных слов, в выборе их всегда упругий смысл. Стихи её отприродно музыкальны, насыщены рифмами, усилены ещё и внутренними, рифмы - полнозвучны, никогда не изощрены, но и никогда не банальны. И строго организованные сложные формы, как сонеты и венки сонетов, или другие композиционные узоры у неё отлично слажены, как бы легко получаются сами, без усилия. Очень характерно, что она вовсе не нуждается в enjambements, переносах из строки в строку (да мало нуждается привлекать для выразительности и тире, уверенная в самой связи слов), стих её льётся в классических рамках, а уж если вдруг перенос - так и выражает излом, бросок чувства: А сердце - прочь, а сердце - за / Черту...

Ощущение природы у Владимировой - большой полноты, остро отзывчивое на времена, месяцы года, она ловит весомость солнечных мгновений, отдаётся переменчивости погоды и откликается на малые знаки произрастающего. С букетом красных маков в Ташкенте: Это Азия бежала / Меж ладоней у меня.

Свободно и нередко она привлекает реминисценции известных мест из русских поэтов, тем ещё повышая волнение от своих стихов (иногда может переходить меру). Испытала она влияние Пастернака (например, в использовании прозаизмов городской лексики: но покончив с этой канителью, во всём этом виден изъян, лето жмёт на всех парах, и восхищенья не вызывая), Ахматовой (упивается размером Поэмы без героя, однако не подражательна в нём, вполне самостоятельна: Где другая шла до меня, / Та, которая из неволи, / Из отчаянья, зла и боли / Свой выгранивала простор), а может быть от Цветаевой - точнейшая датировка многих отдельных стихов? Но все эти влияния не покорили Владимирову, а только усилили её перо.

Сердечная интонация, колотящаяся через строки порывистость, ранимость, переменчивость настроений составляет главное обаяние её стихов. Она вся несома вихрями чувств, они сплетаются неожиданными нитями - а нигде не создавая хаоса. И сохраняется мера недосказанности и смутного просвечивания. Всех примеров здесь не привести.

Есть у Владимировой и прекрасные строки о самом стихотворчестве. И снилось нездешнее стихотворенье, - / Ведь где-то оно существует, наверно. / Лишь дай ему вздох, долгожданному звуку... - ...Отдать бы, Господи, полцарства / Или полжизни - за строку! - И, будто бы издалека, / Звенит прерывисто и чисто / Ещё не слышная строка. - И хлопочешь, и кружишь, как мать, / Над младенчески-хрупким стихом. А потом Постоянное расставанье / С тёплым пеплом черновиков. Зато, когда удача - Светлым жаром горчайших строк / Лёгкий пепел в сердца стучится. - ...строчки строги, как природа, и ...румянясь и тяжелея, / Пахнут яблоками слова. А то ...я под тяжестью страницы / Клонюсь, одышливо дыша. / И всё труднее год от года / Мне высечь толику огня. Прочтёшь друзьям? - И мнёт мой стих молчание друзей. - О, это серое смиренье <...> / И зябкое стихотворенье, / Заброшенное на столе...

А женщина, так живущая стихом и так владеющая им, о чём же будет и писать более всего? Стихи её и пронизаны игривостью, переменчивостью, обаянием, страстью. Ожиданием, жаждой встречи, призывом её, готовностью к ней: Ах, сколько голов закружила / подолом зелёным, льняным! - И всё прошу я: - позови, / Судьбу, намеченную еле, / Согрей вниманием любви; Не сплю, мне вянуть суждено. / Я жду... / ...взволнуется окно...; И, в нетерпении порыва, / Лететь на каменное дно; Но, словно пашня, горькая душа / Всё так же ненасытно просит влаги...; И пронзит меня, пронзит / Тайный зов тысячелетий. - Напои-ка меня этой чёрной, / Обжигающей медной водой!; Чтоб, как в объятья, заключить смущенье / В единственные, может быть, слова. - Хоть о чём-нибудь спроси. / Хоть о чём-нибудь таком, / Что и вымолвить нельзя. / Я б ответила стихом. - Ведь ты всё можешь, всё умеешь - / И погубить и уберечь; Как строчку ты меня читаешь: / К тебе иду. - Своё дыхание пресечь, / С твоим навек дыханьем слиться! - Мы затеряемся друг в друге; Как много душного покоя, / Как много августа во мне. - [Огонь] горит - наперекор природе, / Без воздуха, без дыма, без меня...; Я вернусь... душа моя вернётся / Хоть верхом на помеле...; Вся своей доверясь приворотной / Горькой зелени в глазах!; Она - хранительница, знаю... / А я - виновница огня! - Но ты промолвил (помню, помню!) / Два слова мне наедине, - / И сокрушённей, и бездомней, / И лучезарней стало мне! - Жизнь моя, черновик беспечный, / Над которым мне слёзы лить. - ...Тупым пером вскрывая вены....

И при несложившейся жизни - остаётся же ещё простор мысли. Поэт нередко отливает его в отчётливых и даже лапидарных фразах: И погубить и уберечь / Себя мы можем только сами. - Рассудочности каменная ложь. - Природа, музыки сестра! / Ей слов придумывать не надо. - ...У знания тревожные глаза: / В них вещая растерянность незнанья. - Как нас много, в веках знакомых, / Разминувшихся по пути. - О, разум тёмный и окольный, / Не ты ль, вселенную творя, / Сходил с ума безбогомольно, / Иль зорю бил - без звонаря?...

И - ещё много о своём внутреннем, всё безвозвратно углубляясь в одиночество, холод, седину, старость. Я тень себя и тень встречаю. Повторяя блоковский мотив: Так трудно быть ещё живой!, остаток жизни заключу в свои глухие междометья. Однако, во спасение: Я падаю... Но вижу Бога. ...Опять в потёмках грозовых / Сияет луч, и я во власти / Неясных замыслов Твоих.

1996.

http://magazines.russ.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован