20 декабря 1998
3359

Александр Солженицын: Иван Шмелёв и его Солнце мёртвых. Из Литературной коллекции

Из Литературной коллекции

На жизни Ивана Сергеевича Шмелёва, как и многих общественных и культурных деятелей России ещё дореволюционного, а потом и послереволюционного времени, мы можем видеть этот неотвратимый поворот мировоззрения от освобожденческой идеологии 1900-х - 10-х годов - к опоминанию, к умеренности, у кого к поправению, а у кого - как у Шмелёва - углублённый возврат к русским традициям и православию. Вот

Человек из ресторана (1911). Шмелёв исправно выдерживает освобожденческую тему (тут и разоблачительные фамилии - Глотанов, Барыгин) - и в течение повести уклоняется не раз к этой теме от ресторанной, такой плотно-яркой у него. (Концом повести вернулся.) А именно мещанско-официантское восприятие, ресторанный обиход - они-то и удались, они-то и центр повести.

В этом истинно мещанском языке, почти без простонародных корней и оборотов с одной стороны и без литературности с другой, - главная удача автора, и не знаю: давал ли такое кто до него? (Пожалуй - сквозинки таких интонаций у Достоевского.)

- Покоритесь на мою к вам любовь;

- желаю тебя домогаться;

- вместо утешения я получил ропот;

- в вас во-первых спирт, а во-вторых необразование;

- если хорошенькая и в нарядах, то такое раздражение может сделать;

- человек должен стремиться или на всё без внимания?

- для пользы отечества всякий должен иметь обзаведение;

- возвращаются из тёплого климата и обращаются к жизни напоказ;

- очень, очень грустно по человечеству;

- посторонние интересы, что Кривой повесился;

- почему вы так выражаете про мёртвое тело?

- хорошо знаем взгляды разбирать и следить даже за бровью;

- по моему образованному чувству;

- даже не за полтинник, а из высших соображений;

- если подаю спичку, так по уставу службы, а не сверх комплекта;

- теперь время серьёзное, мне и без политики тошно;

- для обращения внимания.

Но в этом же языке, при незаметном малом сдвиге привычного сочетания слов мы встречаем:

- так необходимо по устройству жизни;

- помогает обороту жизни;

- от них пользуется в разных отношениях, - (нет ли здесь уже корней платоновского синтаксиса? Он ведь не на пустом месте вырос).

А иногда в мещанском этом языке просверкнёт и подлинно народное:

- на разжиг пошло; - шустротба;

- мне Господь за это причтёт; - с примостью;

- не на лбу гвозди гнуть; - србыву (наречие).

И каково общее рассуждение о повадках и обхождении лакея! (гл. XI)

И - плотный быт ресторанный, и названия изощрённых блюд - верен быту, не соврёт. Хватка у него - большого писателя.

Впрочем и тут к освобожденчеству уже не без лёгкой насмешки: Как много оказалось людей за народ и даже со средствами! Ах, как говорили! Обносишь их блюдами и слушаешь! А как к шампанскому дело, очень сердечно отзывались. Или: Одна так-то всё про то, как в подвалах обитают, и жалилась, что надо прекратить, а сама-то рябчика в белом вине так и лущит, так это ножичком-то по рябчику как на скрипочке играет.

Задумывается и вглубь: Так поспешно и бойко стало в жизни, что нет и времени понять как следует. По этой линии Шмелёву ещё много предстоит в будущем.

Росстани (1913). А вот это - уже проступает будущий сложившийся Шмелёв: величественно-медленный ход старика к смерти, без метаний, без терзаний, лишь с тоскою. И всё описано - с готовностью, покорностью и даже вкусом к смерти, очень православно. Весь дух повести - приятен. (Хотя она явно перезатянута.)

Эти травяные улицы, по которым почти не ездят. Куковала кукушка чистым, точно омытым в дожде голоском. Ветхие деревья, похожие на стариков. Вот утренний рёв коров - может быть последние голоса, которые Данила Степаныч слышит. Оставил он в прошлом все отличавшие его от прочих людей черты, оставил временное, и теперь близкое вечному начинало проступать в нём.

Ясные воспоминания его и жены Арины об их ранних летах.

Яркий быт - последних именин.

При смерти - звенящая под потолком оса. Кланяется умирающему Медвежий Враг (урочище) - и умирающий кланяется ему.

Арина вспоминает примету смерти: Подошла как-то под окошко старуха, просила милостыньку, а когда подала Арина в окно, никто не принял. Смерть то и приходила. Мистика по-народному.

И панихида - в плотном быте. (Старики думают: чей теперь черёд?) И погребальное шествие: Когда вступили в еловый лесок... казалось, поют как в пустой церкви... А когда пошёл березняк, стало весело... И было похоже в солнечной роще, что это не последние проводы, а праздничный гомон деревенского крестного хода. Как хорошо.

На том бы - и кончить. Но Шмелёв даёт ещё шумные поминки, похожие на именины (тоже, конечно, - необходная правда русской жизни). И ещё, ещё главы - а не надо бы.

В языке:

- на припбор; - выпот тела; - смертная рубаха;

- ворохнбя; - мурластый; - тяжёлая ступь.

Спорила в его бороде зола с угольком (прелесть).


НеупиваемаЯ Чаша (1918, Алушта). Рассказ - сборный и во многом традиционный, сюжеты такие уже читаны.

Современное вступление - и юмористическое, и лирическое, и интригующее. (Тут и 1905: парни выкинули из гробов кости, барские.)

История о помещиках - правдива, конечно, но - в социально-прогрессивном духе. И в диссонанс с тем - увлечение монастырём, божественностью, иконописью.

Но что замечательно: святость - как экстракт из земной красоты, любви и страдания.

- Всё, что вливалось в его глаза и душу, что обрадовало его во дни жизни - вот красота Господня. И всё, чего и не видели глаза его, но что есть и вовеки будет, - вот красота Господня.

- Бедная церковь: выцелованные понизу дощатые иконы в полинялых лентах.

- радостно-плещущие глаза с портрета молодой женщины.

И тут ярко бытовое - ярмарка под монастырём.

Удивительно, что это написано в Крыму в 1918, уже отведав красных (но, видимо, ещё до гибели сына).

В языке:

- благопохвбально; - ни хбожева, ни езжева (!)

- вышпынивать; - кбалечь (ж. р.);

- труждбение.


Чужой крови (1918). Замечательно удачный рассказ: пленный русский солдат в батраках у немецкого бауэра. Безукоризненно точное сопоставление и столкновение русского и немецкого характеров.

Солнце мЁртвых (1923). Это такая правда, что и художеством не назовешь. В русской литературе первое по времени настоящее свидетельство о большевизме. Кто ещё так передал отчаяние и всеобщую гибель первых советских лет, военного коммунизма? Не Пильняк же! у того - почти легко воспринимается. А здесь - такое душевно трудное преодоление, прочтёшь несколько страниц - и уже нельзя. Значит - правильно передал ту тягость. Вызывает острое сочувствие к этим бьющимся в судорогах и умирающим. Страшней этой книги - есть ли в русской литературе? Тут целый погибающий мир вобран, и вместе со страданием животных, птиц. В полноте ощущаешь масштабы Революции, как она отразилась и в делах, и в душах. Как вершинный образ - слышен подземный стон, Недобитые стонут, могилки просят? (а это - вытьё тюленей-белух).

Перед потоком этих событий трудно переключаться на соображения художественно-критические. (И страшнее всего, что о таком нашем прошлом - нынешний народ почти сплошь не знает.)

Солнце мёртвых - летнее, жаркое, крымское - над умирающими людьми и животными. Это солнце обманывает блеском... поёт, что ещё много будет дней чудесных, вот подходит бархатный сезон. Хотя автор к концу объясняет, что солнце мёртвых - сказано о бледном, полузимнем крымском. (А ещё оловянное солнце мёртвых он видит и в равнодушных глазах далёких европейцев. К 1923 он его уже ощутил там, за границей.)

Это - надо перечитывать, чтоб освежить чувство Происшедшего, чтоб осознать его размеры.

Особенно сначала - невыносимо сгущено. Всё время чередуются в беспощадном ритме: приметы мертвеющего быта, омертвлённый пейзаж, настроение опустошённого отчаяния - и память о красных жестокостях. Первозданная правда.

Затем перебивается рассказами доктора: Мементо мори (хотя и замечательного по сюжету, символа всеобще-связанной мировой революции, фебрис революционис, и автор как бы шлёт проклятие заблуждениям своей молодости) и Садами миндальными (сперва кажется: зря вставил, снижает общий накал сегодняшнего; потом постепенно открывается, что - нет, должно произойти и широкое осмысление всего содеянного, к дыханию извечному). А сквозного сюжета - и не будет в повести: вот так, в последних попытках людей выжить, и должна развернуться галерея лиц - большей частью страдающих, но - и обманщиков, и злодеев, и ставших злодеями на грани всеобщей смерти. И в соответствии с суровым тоном времени - все они высечены как из камня. И ничего другого - не надо, другого - и не спросишь с автора: вот такое оно и есть.

Однако некоторые места разговоров, особенно монологи доктора - с прямо-таки откровенным, непреоборимым заимствованием у Достоевского, это - зря, жаль. А такого немало.

Во второй половине строгость ужасного повествования, увы, сбивается, снижается декламацией, хоть и верной по своей разоблачительности. Разводнение риторикой - не к выигрышу для вещи. (Хотя - так естественно, что автор озлобился на равнодушных, сытых, благополучных западных союзников. Вздохи тех, что и тебя когда-то спасали, прозрачная башня Эйфеля. И с какою горечью об интеллигенции!) К концу нарастает и число возвышенных отступлений, это - не украшает, размягчает каменность общего изваяния.

Сам повествователь поразительный идеалист: содержит индюшку с курами безо всякой выгоды, только к ущербу для себя (куры-собеседницы); часто делится последним с голодающими. - Я больше не хожу по дорогам, не разговариваю ни с кем. Жизнь сгорела... Смотрю в глаза животных; немые коровьи слёзы. - И отчётливо пробуждение в нём веры.

Всё это - он ненавязчиво даёт и сильно располагает к себе. И заклинание уверенное: Время придёт - прочтётся.

Но вот странно: по всему повествованию автор живёт и действует в одиночку, один. А несколько раз заветно прорывается: мы, наш дом. Так он - с женой? Или так хранится память о его сыне, расстрелянном красными, ни разу им не упоминаемом (тоже загадка!), но будто - душевно сохраняемом рядом?..

Тревожный тон поддерживается и необычными снами, с первой же страницы.


Начатая тоном отречённости от жизни и всего дорогого, повесть и вся прокатывается в пронзительной безысходности: Календаря - не надо, бессрочнику - всё едино. Хуже, чем Робинзону: не будет точки на горизонте, и не ждать...

- Ни о чём нельзя думать, не надо думать! Жадно смотри на солнце, пока глаза не стали оловянной ложкой.

- Солнце и в мёртвых глазах смеется.

- Теперь в земле лучше, чем на земле.

- Я хочу оборвать последнее, что меня вяжет с жизнью, - слова людские.

- Теперь на всём лежит печать ухода. И - не страшно.

- Кбак после такой помойки - поверишь, что там есть что-то?

- Какой же погост огромный! и сколько солнца!

- Но теперь нет души, и нет ничего святого. Содраны с человеческих душ покровы. Сорваны-пропиты кресты нательные. Последние слова-ласки втоптаны сапогами в ночную грязь.

- Боятся говорить. И думать скоро будут бояться.

- Останутся только дикие, - сумеют урвать последнее.

- Ужас в том, что они-то никакого ужаса не ощущают.

- Было ли Рождество? Не может быть Рождества. Кто может теперь родиться?!

- Говорить не о чем, мы знаем всё.

- Да будет каменное молчание! Вот уж идёт оно.


Приметы того времени:

Всеобщее озлобление голода, жизнь сведена к первобытности. Рёвы звериной жизни. Горсть пшеницы стоила дороже человека, могут и убить, теперь всё можно. Из человеческих костей наварят клею, из крови настряпают кубиков для бульона. На дороге убивают одиноких прохожих. Вся местность обезлюдела, нет явного движения. Люди затаились, живут - не дышат. Всё прежнее изобилие Крыма - съедено, выпито, выбито, иссякло. Страх, что придут и последнее отымут воры, или из Особотдела; мука рассована по щелям, ночью придут грабить. Татарский двор, 17 раз перекопанный в ночных набегах. Ловят кошек в западни, животных постигает ужас. Дети гложут копыта давно павшей лошади. Разбирают покинутые хозяевами дома, из парусины дачных стульев шьют штаны. Какие-то ходят ночами грабить: рожи намазаны сажей. Обувь из верёвочного половика, прохваченного проволокой, а подошвы из кровельного железа. Гроб берут напрокат: прокатиться до кладбища, потом выпрастывают. В Бахчисарае татарин жену посолил и съел. В листки Евангелия заворачивают камсу. Какие теперь и откуда письма?.. В больницу? со своими харчами и со своими лекарствами. Горький кислый виноградный жмых, тронут грибком бродильным, продают на базаре в виде хлеба. С голоду ручнеют, теперь это всякий знает.

А в городишке - витрины побитые, заколоченные. На них линючие клочья приказов трещат в ветре: расстрел... расстрел... без суда, на месте, под страхом трибунала!..

Дом церковный с подвалом пустили под Особотдел.

Как гибли лошади добровольцев, ушедших за море в ноябре 1920.


Один за другим, как на предсмертный показ, проплывают отдельные люди, часто даже друг с другом никак не соотносясь, не пересекаясь, все ободиночели.

Старая барыня, продающая последние вещи прошлого ради внуков-малолеток. И - няня при ней, которая сперва поверила, что всё раздадут трудящим и будут все жить как господа. Все будем сидеть на пятом етажу и розы нюхать.

Старый доктор: как его грабят все, даже съёмную челюсть украли при обыске, золотая пластинка на ней была. Кого лечил, отравили ему воду в бассейне. Сгорел в самодельной избушке.

Генерал Синявин, известный крымский садовод. Матросы из издёвки срубили его любимое дерево, потом и самого застрелили. И китайских гусей на штыках жарили.

Чудесный образ культурного почтальона Дрозда, оставшегося и без дела, и без смысла жизни. Обманутая вера в цивилизацию и Лойд-Жоржа.

И поразительнейший Иван Михайлович, историк (золотая медаль Академии наук за труд о Ломоносове), попавший с Дроздом в первые большевицкие аресты, там показал своё вологодство: чуть не задушил конвоира - вологодца же; а тот, на радостях, отпустил земляка. Теперь Ивану Михайловичу как учёному паёк: фунт хлеба в месяц. Побирается на базаре, глаза гноятся. Ходил с миской клянчить на советскую кухню - и кухарки убили его черпаками. Лежит в чесучёвом форменном сюртуке с генеральскими погонами; сдерут сюртук перед тем, как в яму...

Дядя Андрей с революцией занёсся, приехал из-под Севастополя верхом. А тут у него корову матрос увёл. И сам он лукаво уводит козла у соседки, обрекает её мальцов на гибель, и отнекивается: не он. Та его проклинает - и по проклятью сбывается: коммунисты, уже за другое воровство, отбивают ему все внутренности.

И типы из простонародья:

Фёдор Лягун услужает и красным и белым; при красных отнял у профессора корову, при белых вернул. Кого хочу, могу подвести под мушку... Я так могу на митинге сказать... все трепетают от ужаса.

Безымянный старый казак - всё донашивал свою военную шинель, за неё и расстреляли.

Коряк-драгаль, всё надеялся на будущие дворцы. Избивает до смерти соседа, подозревая, что тот зарезал его корову.

Солдат германской войны, тяжкий плен и побеги. Чуть не расстрелян белыми. Остался под красными - так и расстрелян, с другими молодыми.

Старый жестянщик Кулеш, лучшего жестянщика не знал Южный Берег. Раньше и в Ливадии работал, и у великого князя Николая Николаевича. Долго честно менял печки на пшеницу, картошку. Таскался из последних сил, шатаясь. Жалуйся на их, на куманистов! Волку жалуйся, некому теперь больше. Чуть слово какое - подвал! В морду ливанвером. А верил им, простак... И вот - помер с голоду.

Ещё простак - обманутый новой властью рыбак Пашка. Нет самого главного стажа - не пролил родной крови. Придёт артель рыбачья с моря - девять десятых улова забирают. Коммуна называется. Вы весь город должны кормить. Автор ему: Поманили вас на грабёж, а вы предали своих братьев.

Оборотистый хохол Максим, без жалости к умирающим, - этот не пропадёт.

И - обречённые, с обострённым вниманием дети. И ребёнок - смертёныш.

И - Таня-подвижница: детей ради - рискует ходить через перевал, где изнасилуют или ограбят: менять вино на продукты в степи.

И отдельная история о покинутом, а потом погибшем павлине - таким же ярким, цветным пятном на всём, как и его оперение.

И - праведники: Не поклонились соблазну, не тронули чужой нитки - бьются в петле.

Надо же увидеть это всё - глазами неподготовленного дореволюционного поколения. Для советских, в последующие вымаривания, - ничто уже не было в новинку.


Наконец - и красные.

Шура-Сокол - мелкозубый стервятник на коне, кровью от него пахнет.

Конопатый матрос Гришка Рагулин - курокрад, словоблуд. Вошёл ночью к работнице, не далась, заколол штыком в сердце, дети нашли её утром со штыком. Бабы пели по ней панихиду - ответил бабам пулемётом. Ушёл от суда вихлястый Гришка - комиссарить дальше.

Бывший студент Крепс, обокравший доктора.

Полупьяный красноармеец, верхом, без родины, без причала, с помятой звездой красной - тырцанальной.

Ходят отбирают излишки - портянки, яйца, кастрюльки, полотенца. Пожгли заборы, загадили сады, доломали.

Кому могила, а им светел день.

Тех, что убивать хотят, не испугают и глаза ребёнка.

О массовых расстрелах после ухода Врангеля. Убивали ночью. Днём они спали, а другие, в подвалах, ждали. Целые армии в подвалах ждали. Недавно бились открыто, Родину защищали, Родину и Европу, на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали в подвалы. Промести Крым железной метлой.

Спины у них широкие, как плита, шеи - бычачьей толщины; глаза тяжёлые, как свинец, в кровяно-масляной плёнке, сытые. ...Но бывают и другой стати: спины - узкие, рыбьи, шеи - хрящевой жгут, глазки востренькие с буравчиком, руки - цапкие, хлёсткой жилки, клещами давят.

И где-то там, близко к Бела Куну и Землячке, - главный чекист Михельсон, рыжевый, тощий, глаза зелёные, злые, как у змеи.

Семеро зелёных спустились с гор, поверив амнистии. Схвачены, на расстрел.

Инквизиция, как-никак, судила. А тут - никто не знает, за что. В Ялте убили древнюю старуху за то, что на столике держала портрет покойного мужа-генерала. Или: ты зачем на море после Октября приехал? бежать надумал? Пуля.

Только в одном Крыму за три месяца расстреляно без суда человечьего мяса восемь тысяч вагонов.

После расстрела делят офицерское, штаны-галифе.

И груди вырезбали, и на плечи звёздочки сажали, и затылки из наганов дробили, и стенки в подвалах мозгами мазали.


И различие между большевицкими волнами. Первые большевики, 1918 года: оголтелые матросские орды, грянувшие брать власть. Били пушкой по татарским деревням, покоряли покорный Крым... Жарили на кострах баранов, вырвав кишки руками. Плясали с гиком округ огней, обвешанные пулемётными лентами и гранатками, спали с девками по кустам... Они громили, убивали под бешеную руку, но не способны были душить по плану и равнодушно. На это у них не хватило бы нервной силы и классовой морали. Для этого нужны были нервы и принципы людей крови не вологодской.

Про следующую волну красных пришельцев Кулеш: его не поймёшь, какого он происхождения... порядку нашего не принимает, церковь грабит.

Пошли доглядывать коров: Коровы - народное достояние! Славные рыбаки! Вы с честью держали дисциплину пролетариата. Ударная задача! Помогите нашим героям Донбасса!

А ещё - и об интеллигенции:

Плясали и пели для них артистки. Подали себя женщины.

По повесткам Явка обязательна, под страхом предания суду революционного трибунала - все и явились (на собрание). Не являлись, когда их на борьбу звали, но тут явились на порку аккуратно. В глазах хоть и тревожный блуд, и как бы подобострастие, но и сознание гордое - служение свободному искусству. Товарищ Дерябин в бобровой шапке: Требую!!! Раскройте свои мозги и покажите пролетариату! И - наганом. Прямо в гроб положил. Тишина...


Крым. И во всю эту безысходность вписан, ритмически вторгаясь, точно и резко переданный крымский пейзаж, больше солнечный Крым - в этот ужас смерти и голода, потом и грозный зимний Крым. У кого были такие последовательные картины Крыма? Сперва - сияющим летом:

- Особенная крымская горечь, настоявшаяся в лесных щелях;

- Генуэзская башня чёрной пушкой уставилась косо в небо;

- Пылала синим огнём чаша моря.

И - горы:

- Малютка-гора Костель, крепость над виноградниками, сторожит свои виноградники от стужи, греет ночами жаром... Густое брюхо [ущелье], пахнущее сафьяном и черносливом - и крымским солнцем.

Но:

- Знаю, под Костелью не будет винограда: земля напиталась кровью, и вино выйдет терпким и не даст радостного забытья.

- Крепостная стена - отвес, голая Куш-Кая, плакат горный, утром розовый, к ночи синий. Всё вбирает, всё видит, чертит на нём неведомая рука. Страшное вписала в себя серая стена Куш-Каи. Время придёт - прочтётся.

Потом:

- Западает солнце. Судакские цепи золотятся вечерним плеском. Демержи зарозовела, замеднела, плавится, потухает. А вот уже и синеть стала. Заходит солнце за Бабуган, горит щетина лесов сосновых. Похмурился Бабуган, ночной, придвинулся.

А вот:

- Сентябрь отходит. И звонко всё - сухо-звонко. Сбитое ветром перекати-поле звонко треплется по кустам. Днём и ночью зудят цикады... Крепкой душистой горечью потягивает от гор, горным вином осенним - полынным камнем.

- И море стало куда темней. Чаще вспыхивают на нём дельфиньи всплески, ворочаются зубчатые чёрные колёса.

А вот и зима:

- Зимние дожди с дремуче-чёрного Бабугана.

- Всю ночь дьяволы громыхали крышей, стучали в стены, ломились в мою мазанку, свистали, выли. Чатыр-Даг ударил!.. Последняя позолота слетела с гор - почернели они зимней смертью.

- Третий день рвёт ледяным ветром с Чатыр-Дага, свистит бешено в кипарисах. Тревога в ветре, кругом тревога.

- На Куш-Кае и на Бабугане - снег. Зима раскатывает свои полотна. А здесь, под горами, солнечно, по сквозным садам, по пустым виноградникам, буро-зелено по холмам. Днём звенят синицы, тоскливые птицы осени.

- Падает снег - и тает. Падает гуще - и тает, и вьёт, и бьёт... Седые, дымные стали горы, чуть видны на белесом небе. И в этом небе - чёрные точки: орлы летают... Тысячи лет тому - здесь та же была пустыня, и ночь, и снег, и море. И человек водился в пустыне, не знал огня. Руками душил зверьё, прятался по пещерам. Нигде огонька не видно - не было и тогда.

Первобытность - повторилась...

И в сравненье - прежнее кипучее многонациональное крымское население: тогда и - коровы трубили благодатной сытью.

А вот и новинка:

- Ялта, сменившая янтарное, виноградное своё имя на... какое! издёвкой пьяного палача - Красноармейск отныне!

Автор сознаёт свой удел: Я останусь свидетелем жизни Мёртвых. Полную чашу выпью.

Но Чаю Воскресения Мёртвых! Великое Воскресенье да будет! - увы, звучит слишком неуверенным заклинанием.

Из его слов, выражений:

- стбудно (наречие); - выщегбаливать; - на прикборме;

- гремь (ж. р.); - словокрбойщик; - пострадание;

- сверль (ж. р.); - насулили-намурили; - мальчушьё;

- с умболчья; - время шбатовое; - облютбеть.

Слова - гремучая вода жизни.

Мещанство - слово, выдуманное безглазыми.



* * *

И вот досталось нескольким крупным русским писателям после раздирательных революционных лет да окунуться в долго-тоскливые и скудные годы эмиграции - на душевную проработку пережитого. У иных, в том числе и у Бунина, она приняла окраску эгоистическую и порой раздражённую (на этакий недостойный народ). А Шмелёву, прошедшему и заразительное поветрие освобожденчества, потом изстрадавшемуся в большевицком послеврангелевском Крыму, - дано было пройти оживленье угнетённой, омертвелой души - катарсис. И дано было ему теперь, споздна, увидеть промытыми глазами ту невозвратимую Россию, которую сыны её столькие силились развалить, а косвенно приложился и сам он. И увидеть ту неповторимую, ещё столь самобытную яркую Москву, упорно не опетербурженную (а потом и не враз обольшевиченную). И теперь, под свои 60-65 лет, взяться воссоздать, описать, чего не приладилась, на что и не смотрела наша перекособоченная тогда литература.

Тут пошли один за другим милые рассказы: Наполеон, Москвой, Мартын и Конча.

- Пухлые колокола клубятся. Тлеют кресты на них тёмным и дымным золотом.

- Молись, а Она (Владычица) уже всю душу видит.

И - все запахи Москвы... (переулков, соснового моста).

Так Шмелёв втягивался в


Лето Господне (1927 - 1944) - 17 лет писал.

И ведь ничего не придумывает: открывшимся зрением - видит, помнит, и до каких подробностей! Как сочно, как тепло написано, и Россия встаёт - живая! Правда, несколько перебрано умиления - но поскольку ведётся из уст ребёнка, то вполне соразмерно. Некоторые упрекают Шмелёва в идеализации тогдашнего быта, но ведь в детском восприятии многие тени и не бывают видны. А цельное изображение - уверенно добротно.

Вначале повествование малоподвижно, ход его - только от годового круга христианских праздников. Но потом включается сердечный сюжет: болезнь и смерть отца. В книге три части: Праздники (этот годовой круг) - Радости (тут дополняется пропущенное по первому кругу) - и Скорби.

И как верно начат годовой круг: Дух Поста (душу готовить надо), постный благовест, обычаи Чистого Понедельника. Как масляницу выкуривают (воскурение уксуса по дому). Говение. - Образы подвижников (прабабушка Устинья). - После причастия: Теперь и помирать не страшно, будто святые стали. - Крестят корову свечой, донесенной от Двенадцати Евангелий. На Великую Пятницу кресты на дверях ставят свечкой. - Пунцовые лампадки на Пасху. Куличи на пуховых подушках. Красные яички катают по зелёной траве. Радуница: духовно потрапезуем с усопшими, покрошим птичкам - и они помянут за упокой. - Описание разных церковных служб и примыкающих обрядов. Процессия с Иверской Богоматерью. Крестный ход из Кремля в Донской монастырь (само небо движется). - На Троицу вся земля именинница (и копнуть её - нельзя). На Троицу венки пускают на воду. - Яблочный Спас, ярмарка. - Мочка яблок к Покрову и засолка огурцов (с массой забытых теперь подробностей, молитва над огурцами). - Заговенный стол перед Филипповками (без молочной лапши не заговенье), закрещивают все углы: выдувают нечистого!. Дом в рождественский вечер без ламп, одни лампадки и печи трещат. Ёлку из холодных сеней вносят только после всенощной. Голубая рождественская скатерть и ковёр голубой. - Купанье в крещенской проруби. Святочные обычаи. После святок грешно надевать маски: прирастут к лицу.

И все-все эти подробности, весь неторопливый поток образов - соединяются единым тёплым, задушевным, праведным тоном, так естественно давшимся потому, что это всё льётся через глаза и душу мальчика, доверчиво отдающегося в тёплую руку Господню. Тон - для русской литературы XX века уникальный: он соединяет опустошённую русскую душу этого века - с нашим тысячелетним духовным устоянием.

А своим кругом - сочно плывут картины старой Москвы. Все оттенки московской весны от первого таянья до сухости. Ледоколье - заготовка льда на всё лето. Дружная работа артели плотников. (Помолемшись-то и робятам повеселей.) На сапогах по солнцу (так наблещены). - Пастуший рожок с Егорьева дня. Примета: лошадки ночью ложились - на тепло пойдёт. - Птичий рынок. Детали замоскворецкого быта, мебели, убранства. - Зимние обозы к Рождеству из Подмосковья, торговля из саней. Товар по цене, цена по слову. Святочные обеды для разных (кто нуждается). - Раскатцы на дороге зимней, саночки-щегольки. На масленицу широкие столы - для рабочих. Наш народ пуще всего обхождение ценит, ласку. - Изобилие Постного рынка (уже не представимое нам), разнообразие постного стола. Великая кулебяка на Благовещение. Сбитень с мёдом и инбирём, лучше чая. Русские блюда, давно теперь забытые, тьма-тьмущая закусок и сладостей, все виды их.

А в последней части, Скорби: ушиб и болезнь отца. После тяжкой болезни всегда, будто, новый глаз, во всё творение проникает. Хорошая баня, для лечения, с мастерами парки: Бболесь в подполье, а вам на здоровье. Вода скатится, бболесь свалится. Благословение детей перед смертью. Соборование. - Когда кто помирает, печей не топят; первые три дня душа очень скорбит от разлуки с телом и скитается как бесприютная птица. На ногах у покойника - босовики с нехожеными подошвами. Гроб несут на холстинных полотенцах. Поминальный звон. Поминовенный обед.

Чбудная книга, очищает душу. Богатое многоцветье русской жизни и православного мировосприятия - в последние десятилетия ещё неугнетённого состояния того и другого. И - то самонастоящее (слово автора), чтбо и было Москвой, - чего уже нет, мы не видели и никогда не увидим.

Немало слов Шмелёва я включил в свой Словарь. Вот ещё несколько:


- на подвбар; - примбан (м. р.); - топлая лужа;

- прижбарки (мн. ч.); - рбадование; - чвокать зубом;

- на соблбаз; - не завиствуй; - увбозливый;

- поглуббеть; - залюбованье; - подгбанивают;

- настбойный; - в предшедшем году;

- не обзеленись (об траву);


- духотрясение;

- нищелюбивый;

- дрязгуны;

- онукивать лошадь;

- бырко (о течении воды).

©А.И.СОЛЖЕНИЦЫН,1998г.

http://magazines.russ.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован