20 декабря 2003
2936

Александр Солженицын: Леонид Леонов - `Вор`

Этот роман существует в трёх версиях: исходная, 1926-27 гг.; переделка 1959 г.; и переделка 1982 г. В 20-е годы роман прогремел, но и получил жестокую советскую критику. К 50-м годам изрядно забылся, и, видимо, автор захотел дать ему новую жизнь, но уже приемлемую в советском русле. (Этой редакции я вовсе не смотрел.) Судя по году, выскажу догадку, что уступки могли быть значительны и досадны для автора. Отсюда могла возникнуть потребность в 3-й редакции, в чём-то возобновительной, а само собой - и с нарастающим от возраста мастерством. (Я сверил лишь уступки нескольких ранних мест, не сплошь.) В дальнейшем разбор идёт только по исходному варианту 20-х годов.


Ставка автора - на занимательность и сквозную яркость изображения, чего бы ни коснулся. Напряжённо старается писать свежо, фигуристо. Особенно заметно такое в начале книги, потом эта литературная непростота (расчёт на образованного читателя) исчезает. Но это - и не в струе тогдашнего авангардизма, никак. Пожалуй: ещё не было схожих текстов в русской литературе, свежесть - отменная.

Тем не менее - автор под сильным влиянием Достоевского. Однако - никак не ученическим: Леонов - не в ряду покорённых, увлечённых учеников. Влияние Достоевского у него переплетается с самобытностью. От Достоевского - непомерное сгущение сцен (как именины у толстухи Зины, ч. II, гл. 13-15, переходящие в разоблачительное чтение дневника унижаемого соседа; или поминки у неё же, III, 4-5); внезапность появления новых лиц; пестрейшие компании, карнавал персонажей, типов; бурный поток монологов, полилогов, да с обострениями; надрыв, униженность, юродство; или неправдоподобные сочетания, как вор Митька Векшин перед правилкой над предателем банды прыгает на ходу в пролётку психиатра с острым вопросом: допустимо ли убить безоружного человека (IV, 3) - и следует блистательный диалог. Однако: Леонов не повторяет словесной фактуры Достоевского, в подражанье чему чаще всего и впадают. И ещё Леонов ярко расцвечивает все лица, тогда как романы Достоевского льются скорее в серо-бело-чёрном цвете, красок недостаёт. Но - нет у нашего автора нигде той высоты мыслей и того духовного верхнего этажа, какими так славен и характерен Достоевский.

Вполне в манере Достоевского и действует в романе всеобщий доверенный посредник (конфидент) - посторонний свидетель многих ситуаций, сюжетно связывающий персонажей. В качестве такого введен писатель Фирсов. Само по себе введение писателя как действующего лица всегда производит впечатление вторичности произведения, недостатка авторского воображения. Но тут у Леонова решение нерядовое, динамичное. Фирсов задумал роман о воровской среде, собирает материалы по требованиям сюжета то там, то здесь, вступает в личные соотношения с персонажами, кому помогает, с кем дружит, с кем пропивает гонорар, в кого влюбляется, попадает и сам в достоевские сцены наплыва визитёров или исповедательные (как с убийцей Аггеем, I, 20, возжелавшим перед смертью оставить и свой след в публичности); да и фирсовская манера сбивчивых бесед и метаний тоже отдаёт Достоевским. В таком включении сочинителя есть и удавшаяся игривость (ещё усиленная юмористической добавкой вора Доньки, изливного в стихах). Создаётся двоение литературной формы, роман в романе, как составное яичко в яичке - хотя от этого же снижается реальный вес книги. (Конечно, в советских условиях такой назойливый собиратель сведений был бы всеми сочтён сексотом и отвергнут, но уж тут условность.) Заодно через Фирсова демонстрируются и находки из леоновской записной книжки, неиспользованные фрагменты авторского пера, да и попытки высказаться по философским верхам, хотя это не получилось веско. Через него же, осторожно, ощущение писателя в советском бытии: Наше время нужно пока запечатлевать лишь в фактах, без всяких примечаний, и пририсовал домик с решётчатым окошком. - Писатель сейчас в забвении. С нами общаются только через фининспектора. Какая расточительная щедрость эпохи.

Но вот, незримо для нас, тот мнимый, вставной роман уже написан и опубликован, ранее реального, ещё незаконченного, оттого расходится с ним в развязке, но даёт возможность Леонову огласить и предупредить ожидаемую им будущую критику. Роман Фирсова громят за идеологический пессимизм, идеологические ошибки, за подражательность классике. Как мог, на самом рассвете общественного бытия, герой Гражданской войны (Дмитрий Векшин) опуститься в вора? Сказалась недостойность эстетического подхода к революции. (Да не эстетического, а затруднение Леонова было в том, что не мог он распахнуть в Векшине прямое разочарование итогами революции. Я не искал по газетности, как на самом деле честили леоновского Вора, думаю, что и покрепче.)

Роман Вор изобилует яркими сценами (трактир, шалман, застолья, цирк и многое другое). При этом Леонов никогда не измельчается в лишних деталях, а выхватывает: живопись и портретность. Везде очень свободный, нестеснённый (и своеобычный в разных социальных слоях) диалог, иногда и до нарочитой изощрённой ломаности. Клубок персонажей очень уплотнён (хотя местами искусственно). Действие весьма стремительное, пустых глав не бывает. Много живого остроумия.

Но всё это с оговоркой: так - в первых двух частях. Они - целиком необходимы в общей композиции и наилучше разработаны. В начале III части ещё сохраняется та же хваткость, блестящие главы - и вдруг ощущение опадания действия, необязательные сцены, как будто сюжеты исчерпались - и автор не знает, чем наполнить, и можно бы идти к развязке? Роман как бы начинает распадаться сам собою, теряет упругость, плотность, хребет. В начале IV части - короткая вспышка на несколько глав, снова острая проза, сверкающие диалоги, сцены (как изящно передана, IV, 4-5, вся смена блюд, никак не давая прямого описания стола). Но нет, дыхание не возвращается в роман, сущностного действия всё равно уже нет, оно исчерпалось. Автор затягивает развязку, да явно колеблясь, как быть с заглавным персонажем Митькой, некместно добавляет ещё новое юмористическое лицо, смазывает сцену решающей воровской правилки - вялое, затянутое, неубедительное окончание. (В редакции 1982 часть IV отсутствует, заменена укороченным Эпилогом.)

Однако: насколько роман оправдывает своё название? Насколько Дмитрий Векшин (один раз названный и русским Рокамболем) является смысловым и организующим стержнем книги? - Никак. Здесь что-то не задалось. В многочисленных (и удачливых) заботах о множестве образов и, хотя бы с III части, в сомнениях-томлениях об общей конструкции и задаче - автор не нашёл истинного места и смысла заглавному герою.

Первое появление Векшина в трактире как будто обещает богатую разработку образа. Однако она не состоялась, даже и внешне мы его плохо различаем: крупная фигура, мало представимые у него бачки? - да вот чуть ли и не всё, что остаётся в памяти читателя.

Формально узнаём, что Дмитрий - сын что-то очень уж нищего железнодорожного будочника (это - реверанс автора: мол, в дореволюционной России весь народ был нищ?), ушедший из дому в раннем возрасте, проведший юность неизвестно где, - в Гражданскую войну был, ни много ни мало, комиссаром кавалерийского полка. Но и это важнейшее прошлое героя сообщено нам одним лишь называнием, не проявлено чертами характера, и не узнаём из тех лет никаких реальных эпизодов. (Все воспоминания о Гражданской войне - почти игрушечны.) Или - сохранившийся бы круг ветеранов, военных друзей? (Только двое: ординарец его Санька-Велосипед стал вором, по-прежнему почитающим своего Хозяина; и другой - Аташез, тогдашний секретарь полковой ячейки, теперь - директор, советский чин, но - эпизодическое лицо.) Сообщено вскользь: потом, за самоуправство, Векшин был отстранён от должности - но не видно, чтоб судим? и как и когда ушёл из партии большевиков, или из Красной армии? Затем одно упоминание о 1924 годе: когда в Доме Союзов стоял гроб с Лениным, то Векшин ходил ко гробу: прежде того он полон был надежд говорить с Лениным, единственным человеком, которому доверялся весь. - Но вот разливается НЭП, и мы почти сразу видим Митьку воровским паханом и лично медвежатником - вскрывателем сейфов. Да в каком-то полусознательном состоянии (которое дальше овладевает им всё чаще) бредущим в то самое акционерное общество, которое ночью ограбил и где как раз производят розыск. (Благополучно его миновав, вскоре почти все выкраденные тысячи проигрывает в карты.)

Замах замысла можно понять: красный комиссар - и вдруг воровской вожак? - в советское время? (Кто знает много биографий тех лет, так и не очень удивится.) Но Леонов - из осторожности? - уходит от мотивировок, от объяснений, даже в ущерб простой живости героя. Воровская компания (тот же Санька-Велосипед, и Донька, и Панама-Толстый, и балтийский матрос Анатолий Машлыкин, в Гражданскую одиннадцать атаманов своими руками задавил, и убийца Аггей) обрисована ярко. Особенно Санька-Велосипед, решивший завязать воровскую жизнь, соединившийся с милой тихой женщиной и насильно вырываемый Хозяином в дело, - мстит ему тем, что выдаёт.

Большбую часть романа Митька неприкаянно бродит, ища, у кого утолить душу - или у Маши Доломановой, отторгшей его возлюбленной ещё отроческих лет и тоже опустившейся в воровской мир; или у чудака-слесаря одинокого Пчхова (исповедуется ему: Обрублен я и боли не чувствую); или у влюблённой в него соседки по коммунальной квартире. То - болен влёжку, то в сумбуре, то в нём какие-то голоса кричат, разрывают, то галлюцинации; то в нём непомерно очищенные мысли (но нам не приведены), какие-то внутренние умственные монологи, явно не по нему. (Портит и лобовое - для цензуры? - авторское объяснение: Лишь на перегоне двух эпох, в момент великого переустройства, возможно такое болезненное метание, - о, далеко не только на перегоне.) Вослед этим шатаниям бредёт и читатель в попытке понять, чем же это кончится. Воровское дело показано одно, неудачное (подкоп под ювелирный магазин). Да разок посещение шалмана для картёжной игры. Кто-то выдал их милиции. Подозрение-догадка, кажется, на возлюбленную Машу - и к концу II части мнится, что Митька готовится к расправе - не открытой нам, и тем загадочней (II, 17). Но намерение его, накалённое знойным днём при чьих-то похоронах, гроб обтянут красной бязью, и красное платьице помнится у любимой, - далее перезатянуто и увяло ничем (II, 23). Вот не тут ли и потерян возможный стержень сюжета. (Расплата, но уже с другим предателем, оттягивается до конца IV части.)

В опережающем (и не совпадающем) сюжете Фирсова - вор, по честности и воле, погибнет смертью жестокой и великолепной. Было ли так задумано у Леонова? Но решилось совсем не так.

Самое неестественное, что Митька не прячется, живёт открыто, при известной его воровской славе, - и никто его не арестовывает. Или это - от века социальной близости? власти заняты контрреволюционерами? Всё тот же Аташез ободряет Митьку: не задержу тебя, такие нам нужны. Ты дороже 40 тысяч [человек? рублей?] стоишь, уезжай-ка ты из Москвы в 24 часа. Но Митька с атаманской малодвижностью и не шевелится на совет. - Между тем забрасывается нам и такая социальная версия: будто Митька в натуре не простонароден, а - незаконный сын помещика Манюкина - ныне разорённого революцией и тоже нам показанного, очень ярко.

Так и не освоясь с главным героем романа, плохо развидев его и не поняв - читатель к самому концу книги награждён милым социалистическим решением: Митька уехал в дальнее сельское место, пошёл к лесорубам, научился у них трудиться, затем поступил на завод, одновременно учился, - ну и так стал достойным членом общества. И не опозорил своего комиссарского прошлого...

И - стоило огород городить, Леонид Максимыч?

Несостоявшаяся подруга Митьки - Маша-Вьюгба (детская любовь их описана лирично), чья юность искалечена воровским изнасилованием, она - куда внятней (ещё урезчённее от женских демонических характеров Достоевского). Метучая, властная, мгновенно-решительная, - такою стала она из кроткой девочки. Да, это она и заложила шалман, чтобы погубить своего насильника Аггея (вскормленного на крови той же Гражданской войны). У неё броская, меткая, точная речь. И отточенная, бесстрашная её красота; к её лицу не шло сострадание. В рисунке её стремительных бровей и тонких повелевающих губ негде было уместиться даже любовной жалости. Митьку в его душевном сокрушении и упадке она вглубоке продолжает любить, но не до того, чтобы вернуться к нему. Маша-Вьюгба - неотгоняемое видение и для сочинителя Фирсова, он падает перед ней на колени. (Ещё о ней между делом: с Семнадцатого года она сочувствовала красным.)

Напротив, изрядно бледно обрисована Митькина сестра Таня; образ её поддерживается почти только цирковым акробатическим антуражем. Что она когда-то разобьётся - это обречённо предвидимо. Не растепляют и похороны её.

Но она и приписана-то в роман лишь в дополнение к Николке Заварихину, с кем тщетно пытается совершить бегство в замужество. Заварихин - русская сила - самобытный, предприимчивый деревенский парень, ринувшийся в нэповский город для делового разворота и обогащения - как бы имея весь мир в кармане, стать хозяином льна. К Тане у него грубая нежность, но даже и простого внимания к ней не хватает за напряжёнными деловыми заботами. Уже после близости (в размышлении: смотри, клоп ползёт по стене) одолжает у Тани денег для разворота своего дела, но при этом обещает, что отдаст с процентами. При первом увидении её акробатического номера (ещё до знакомства) сдуру заорав на весь цирк: Разбейся!, - он потом поддерживает Танино намерение оставаться в цирке: больше дохода будет.

Собственно, тип такой, с лихо купеческими разворотами - то широкий кутёж в кабаке для всех присутствующих (разгневанная сила), то ярая гоньба в пролётке (хорошее приспособление лошадь, а машину не разжалобишь), притом и с жадностью в расчётах и в быту, - для русской литературы никак не нов и многовариантно описан. Нова лишь привязка к нэповскому периоду после недавней деревенской хлебозаготовочной выголодки, озверившей Заварихина: Совесть заместо хлеба сожрали в голодные годы. (Но об этом мотиве автор больше ни слова.) В отличие от безудачного воровского вожака, которого автор пытается (малоуспешно) выставить нам романтически, - Заварихин без снисхождения окарикатурен. И это - с целью. У Леонова проступает здесь такое социальное провбидение: вор - идёт вниз, а этот мужик, дикая сила, - вверх. И пред близким торжеством такого типа зрится Леонову опасное будущее, деревня ему страшна. В другом месте: Берегись, как бы осмеянный тобою богоносец не надел жилетку с серебряной цепочкой через грудь.

Но в предчувствии таком, в опасении своём Леонов сильно прошибается: ещё два-три года, и всех этих заварихиных смелет с костями большевицкая мясорубка, а воры-то многие как раз успешно врастут в советский аппарат.

Русская деревня тоже слегка присутствует в романе - но как? Вот этот угнетающий грабёж, насилие от властей, расстрелы, голод - разумеется не даны ни штрихом. Сперва - курьёзное и злозавистливое письмо от заброшенного Митькой его сводного брата Леонтия; затем, уже в III части, при расслаблении фабулы, автор отправляет Дмитрия дохнуть деревенского воздуха, освежиться душой. И попадает он там на карикатурную бессмысленную свадьбу с непристойными танцами. (Развалившееся очарование детства и родины.) У Леонтия - крупные, из чёрного камня выточенные глаза, а речь - замудрёная, с ускользающим смыслом, и очень злая. Вплотную поговорить, чтоб страшно стало обоим. Напряжённо, но неясными словами выражает Леонтий мужицкий протест против всего городского. (Вообще народные слова рассыпаны небогато.) Дмитрий теряется перед братом и поспешно уезжает в город.

Не прямо от автора, а почти и прямо: Электрические вожжи нужны для этой враждебной дикой силы. Умная турбина, новый человек. (Вслед Вору, через год, Леонов опубликовал ещё Необыкновенные истории о мужиках, где русская деревня показана зверским лицом, - так благословение грядущему раскулачиванию? Ещё через год, в 1929, наш автор стал и председателем Всероссийского союза писателей...) От Леонова - по его последним книгам старости? - этого не ждёшь: такого отшата от народного сознания, такой чужести ему.

А более всего удались Леонову второстепенные персонажи, отчётливые характеры, - от них в романе яркое многолюдное оживление. Кроме трактирной публики да воровского шалмана большая часть их втиснута в одну и ту же коммунальную квартиру, где они и мелькают, где и происходят многие с ними события.

Тут и насадчик всех законов фининспектор, и он же преддомкома, Чикилёв. (Развешивает по квартире постановление, правила жизни, блюдёт за недопустимыми отклонениями. Через милицию буду действовать.) - Любвеобильная толстуха Зинка Балдуева (поющая песенки в пивной). - Её брат Матвей, всё сидящий над классиками марксизма (а спит на ящиках), сестре: Родство наше - простая случайность. - Тут и разорённый революцией барин Манюкин, зарабатывающий тоже в пивных и трактирах, перед гулящим народом, витиеватыми импровизациями - яркословными, даже с избытком яркости картин. (Этому Манюкину, когда-то создателю земской школы, когда-то владельцу многотысячной, теперь отобранной, библиотеки, на семи грузовиках увезли в революцию, - ходом романа затем приписано внебрачное отцовство - то ли Митьки, то ли Леонтия.) Ныне Манюкин, почти раздавленный, жалкий, трепещет перед Чикилёвым - до льстивого скрипа дверью, чтобы быть неслышным. А Чикилёв снисходит до женитьбы на Зинке, но высмеян ею: воробей к корове сватается! - Ещё одна соседка по квартире говорит всего несколько фраз - а характер! - Ещё, особняком от этой квартиры, - старобытный, нутряной, весьма характерный слесарь Пчхов в одинокой конуре, изрекающий мудрости косным языком. И милейший старый немец-циркач Пугель, заботливый опекун Тани.

Как жаждет Фирсов кусок прямо из жизни вырвать - так щедро вырывает и представляет нам подлинный автор романа. Удача - большая.

Но все эти персонажи и события льются в обычном жизненно-бытовом потоке, почти не несут разительных жестоких черт первого советского десятилетия. Однако вправе ли мы из исторического далека упрекнуть раннего Леонова в том, что он старается эти черты обходить? Ему, видно, и так изрядно досталось от советской критики за показанное, это можно проследить и по довольно-таки невинным фрагментам, которые он выбрасывал при поздних редакциях. Например:

- одно высокое лицо сказало: писать непременно полезное в общем смысле;

- жизнь приходит в стройный порядок: пропойца пьёт, поп молится, нищий просит, жена дипломата чистит ногти;

- за человеком следить надо, человека нельзя без присмотра оставлять. В будущем государстве каждый может прийти ко всякому и наблюдать его жизнь. Тогда все поневоле честными будут.

Не проследил я, остались ли, или убраны такие места:

- официальный курс страны на краснощёкого человека;

- кругло выдумать, так незачем и от правды отличать;

- согласно декрету, но не забывайтесь;

- все законы исполнять - тогда и жить станет николи;

- жалость - контрреволюционная добродетель;

- Не трудящийся не должен кушать - ведь это против меня направлено!

- Синдетикон варить из всех бесполезных;

- Пора, наконец, перепланировать вселенную;

- Будь я начальник, я бы всем сочинителям приказал на жизнь смотреть весело;

- Из мести нынче пишут, а месть плохое вдохновение;

- товарищ монархист! одолжи рубль до восстановления родины;

- Всё сумбур какой-то. Ты скажешь: поезд из мрака туннеля ещё не вырвался в голубой просвет? А не долог ли туннель? не безвыходен ли?

Большая доля таких мыслей приписана потерянному барину Манюкину. А вот из недавних красных бойцов, разочарованных наступившим НЭПом (модная тогда тема):

- А спекулянтствующая дрянь смеётся. Да, погибла революция.

Митька Векшин ему, трудным грудным шёпотом (иначе прозвучит фальшиво, автор-то понимает):

- Ты смеешь задирать хвастливые рога перед революцией? Она идёт из миллионов сердец, валит горы, перешагивает бездны. Революция есть полёт вперёд и вверх.

Ответ:

- А пятка у неё тяжёлая? а глаз в пятке нет.

Промелькнут черты быта: советский чин, прогуливающий казённые червонцы; введение в пивных - просветительных программ; обширная борода великого зачинателя; приличный притон, а в соседних кварталах гроздились семьи ответственных работников; Глаза людей смотрели глухо, как бы сквозь дымку, за которой укрывались от правды завтрашнего дня; Живы ещё слёзы в людях.

Что ж, и это всё - немало. Советская действительность изрядно прикрыта, ГПУ не нависает, как всюду у Булгакова, но Эпоха - не пренебрежена. Да руки надо держать писателю коротко.

Язык Леонова в Воре упруг, многими местами изобретателен. Но иногда автор нарушает звуковой фон, употребляет слова по соседству с прямой речью - непостижимые для говорящего персонажа.

Для передачи пейзажа Леонов ищет свежие выражения. Солнце, луна - каждый раз новыми словами. Пространные взбеги голубых небес (между облаками); небо, заряженное громами, стремглав неслось, одетое в дождливые облака; небо висело; клок неба торчал; предвестные лучи; бушуют звёзды; как не лопнут щёки у ветра?..; скачут листья; золотозакатный подсолнух; ненадыханный май; пустовейная тишина; слежалась густая, влажная тишина; пел снег под ногами; выражала вода откровенные свои смыслы. И городской пейзаж у него виден. (Да и сельский - в лирических сценах юных Мити и Маши.)

Но поиск свежих выражений - и шире, не только к пейзажу.

То неточное и неуловимое, что люди называют жизнью. - Большая любовь [к революции, к Интернационалу?], разделённая на всех, согревала не жарче стеариновой свечи. - Деревья великодушнее людей. - С грохотом вонзаясь в убегающую даль (поезд); тесно уху от грохота; полузабытый шелест её одежд; робкая видимость слезы; изюмные глаза жаворонков; шрапнель раскрывала смертоубийственную пятерню; каждому металлу своя ржавь (цвет ржавчины, Пчхов); ноги лошади махом рвали пространство; колесатые гиганты (автобусы); многожелезное звучание; щекотальная музыка; Зина точно держала две дыни за пазухой.

Блистательно выдержана речь Манюкина и Чикилёва. Да и диалоги воровского мира, без пересыщения их жаргоном.

© А. Солженицын.

www.magazines.russ.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован