21 июня 2000
1686

Часть третья. глава первая

1
Родьке Лукашину три раза давали отсрочку от армии. И все из-за матери,
из-за ее здоровья. В последние семь лет Анфиса Петровна редкую зиму не
лежала в районной больнице.
В этом году здоровья у Анфисы Петровны не прибавилось, но Родька просто
взбесился - весь август один разговор: отпусти да отпусти в солдаты. Надо же
ему когда-то белый свет повидать!
И вот Анфиса Петровна поупиралась-поупиралась да в конце концов и
махнула рукой: ладно, не буду твою жизнь заедать. Как-нибудь два года
промучаюсь.
Родька - огонь парень! - за один день ухлопотал все дела в военкомате и
вечером того же дня, дурачась, уже рапортовал матери:
- Разрешите доложить, товарищ командующий. Рядовой подводного флота
Родион Лукашин прибыл в ваше распоряжение в ожидании отправки по месту
службы... - И вслед за тем, не дав матери опомниться, выпалил: - Так что
собирай стол на тридцать первое августа сего года.
- На тридцать первое? - удивилась Анфиса Петровна.
- А чего?
- Да когда у нас в армию-то провожают? В сентябре-октябре, кажись?
- Ну, мам, я думал, ты у меня подогадливей. Верка Пряслина, к примеру,
должна быть за столом или нет?
Так вот оно что! - догадалась наконец Анфиса Петровна. Веру Пряслину
задумал посадить за стол своей девушкой - такой нынче порядок, непременно
чтобы девушка провожала парня в солдаты, а Вере к первому сентября надо в
школу в район, вот он и порет горячку.
- А отец-то как? - подумала вслух Анфиса Петровна. - Согласится?
- Дядя Миша? - ухмыльнулся Родька. - Уговорим!
- Всех ты уговорил... Вера-то, не забывай, ученица.
- Ну даешь, Анфиса Петровна! Верка - ученица... Да в проклятые царские
времена такие ученицы уже со своей лялькой на руках ходили.
- Ну не знаю, не знаю, - вздохнула Анфиса Петровна. - У тебя все не как
у людей. Тридцать первого стол... Да ты подумал, нет, сколько до тридцать
первого-то осталось? Три дня. Кто это тебе за три дня стол сделает?
- Сделаешь, сделаешь, маман! - подмигнул Родька. - Ты все сделаешь. В
войну самого Гитлера на лопатки положила - разве мы забыли про эту страницу
в твоей героической автобиографии?
- Ладно, ладно, - замахала руками Анфиса Петровна, - не подлизывайся.
Знаем мы эти разговоры.
Но тут Родька шаловливо, как девку, сгреб ее в охапку, смачно поцеловал
в губы, и что она могла поделать с собой? Растаяла. Об одном только не
позабыла напомнить сыну:
- С Пряслиными разбирайся сам. На меня тут не надейся.
- Ты это насчет того, чтобы мама Лиза тормоза дала?
- А уж тормоза не тормоза, а подумать надо. Лиза матерь тебе вторая, не
позвать - срам, а позвать - что опять с Михаилом делать? Разве сядет он
нынче за один стол с родной сестрой?
Родька снисходительно сверху вниз посмотрел на мать и улыбнулся:
- Не беспокойся, маман. Этот вопрос у нас уже подработан. Мама Лиза не
придет.
- Как не придет? Откуда ты знаешь?
- Знаю, раз говорю. В общем, так: беседа на эту тему проведена. Есть
еще к суду вопросы?
Анфиса Петровна подняла глаза к передней стене, посмотрела на
увеличенную карточку Родькиного отца:
- Ну, Иван Дмитриевич, а ты что скажешь? Будем провожать сына в
солдаты?
С пятьдесят пятого года, с той самой поры, как пришло извещение о
гибели мужа, она во всех важных случаях советовалась с ним. И обязательно
вслух, обязательно при сыне: чтобы не забывал, помнил отца.

2
Михаил выбрался из дому уже после полудня. Не мог раньше. В молодые
годы с утра ни разу не бражничал- так неужели сейчас, на пятом десятке,
ломать себя? Делов, что ли, в жизни не стало?
А другая причина, почему он со всеми не в ногу, - женушка. Заладила: не
пойду, и баста - бульдозером не своротить. "Да ты подумала, нет, какая это
обида Анфисе Петровне будет?" - "А мне не обида - дочерь родную во грязи
валять?" - "Дочерь во грязи? Веру?" - "Проснулся! Родька кой год по бабам
ходит, баско это - ученица с таким кобелем рядом?" Михаил тут только руками
развел: подумаешь, преступление- человек смолоду молод! И вот стружка
полетела уже с него: "А-а, дак ты защищать, защищать! Ну ясно, кобелина
кобелине глаз не вырвет!" Никак не может забыть Варвару.
В общем, испортила праздник: Михаил тучей выкатился из заулка.
Но какая же благодать на улице!
Еще недавно задыхались от жары, от пыли, еще недавно все на свете
кляли, когда надо было шастать деревней, - в пепел размолот песок! А сейчас
идешь - вроде бы и не та дорога. Ни пылинки, ни порошинки. Хорошо поработали
недавние ливни. Хорошо промыли землю и небо. И зелень, молодая зелень
брызнула на лужайках. Как, скажи, лето заново началось в Пекашине.
А может, еще и гриб какой на бору будет? - подумал Михаил и услышал
песню: у Лукашиных пели.
Родька выбежал встречать его на улицу. Грудь белой рубахи расшита
серебром, рукава с кружевами, как у девки, пояс металлический, с золотым
отливом... Разодет-разукрашен по самой последней моде.
- Ну, брат, я таких и в Москве не видал.
- Стараемся, дядя Миша! - весело тряхнул волосатой головой Родька и
закричал: - Музыка!
В распахнутом настежь коридоре разом грохнули два аккордеона, и Михаил
так на волнах музыки и въехал в дом.
А дальше все было как по писаному. Было громогласное "ура" в честь
опоздавшего, был штрафной стакан - прямо у порога, были расспросы - почему
один, где супружница...
Вера не стала дожидаться, когда отца затюкают. Тряхнула косами,
вскочила на ноги:
- Песню, песню давайте!
И кто устоит перед ее напором, кого не подымет волна веселья и задора,
которая хлынула от нее! Запели все - и молодняк и пожилые, благо всем
известна была песня про солдата:

Не плачь, девчонка,
Пройдут дожди,
Солдат вернется,
Ты только жди.
Пускай далеко твой верный друг,
Любовь на свете сильней разлук.

Михаил глаз не мог отвести от дочери.
Не в мать, не в мать, думал. Да и не в меня, конечно. Не умели мы так
радоваться. И вдруг, любуясь черными разудалыми глазами Веры, вспомнил
Варвару. Неужели, неужели все радости, все муки тех далеких-далеких лет
вдруг ожили, проросли в родной дочери?
Михаил перевел взгляд на другой конец стол а, туда, где сидела Лариса
со своими подружками. Визг, смех - из-за чего?
Таборский! Когда успел забраться в этот недозрелый малинник? Вроде бы,
когда он, Михаил, заходил в избу, его там не было. Но разве в этом дело?
Разве не все равно, когда втесался?
В диво другое - соплюхи от него без ума. Лапает, щупает принародно - и
хоть бы одна по рукам дала: опомнись, ты ведь в отцы нам годишься!
Не дождешься от нынешней молодежи. Вот уж правду каждый день бренчат:
поколения у нас в ладу друг с другом.
Ну а Таборский еще, помимо всего прочего, запал молодежи умеет дать.
Как Подрезов, бывало. Правда, у Подрезова все от души, от сердца. У того
слово - дело. А этот артист. Говорун. И поди разберись, где игра, где дело.
А Петр так и не пришел, сказал себе Михаил, водя глазами по пестрому
буйному застолью, и ему вдруг стало не по себе.
Он новым стаканом вина залил тоску.
- Родька, а где у тебя матерь? Не вижу.
Родька, как тетерев на току, заслышав какой-то непонятный звук
поблизости, на секунду поднял рывком голову и снова запел.

3
...Пили за новобранца, за будущего солдата, за то, чтобы он верой и
правдой служил родине, пили за нее, Анфису Петровну, пили за Таборского,
пили за Шумилова, председателя сельсовета, за друзей-товарищей - за всех
пили, никого не обошли.
А когда же, когда же отца-то вспомнят? - изнывала от ожидания Анфиса
Петровна.
Она глаз не сводила с сына, умоляла, заклинала его: скажи! Но разве до
отца было Родьке, когда рядом Вера, друзья-товарищи?
И вот кто же догадался сказать про родителя? Александра Баева,
старушонка, которая помогала ей угощать гостей.
- Ну тепереча, думаю, не грешно и Ивана Дмитриевича добрым словом
помянуть.
И тут Анфисе Петровне вдруг стало так горько, такое удушье подступило к
горлу, что она едва добралась и до повети...
Прибегал Родька ("Мам, мам, что с тобой?"), прибегала фельдшерица -
тоже была на проводах, - Таборский, Шумилов заходили.
- Ничего, ничего, отлежусь. Гуляйте на здоровье, веселитесь, - говорила
она всем.
И так же она ответила и Михаилу, когда тот ввалился на поветь.
Но Михаила не проведешь.
- Эх и дура же ты, Анфиса, дура! Кажинный день провожаешь сына в армию?
Да ведь потом волосы будешь на себе рвать: ах, недоглядела, ах, недосмотрела
свое сокровище...
Анфиса Петровна встала. Верно, верно сказал Михаил: настанут такие дни,
и скоро настанут, когда она за один погляд на сына согласна будет все
отдать, что у нее есть.
Опираясь на Михаила, она вышла с повети в сени и тут увидела Нюрку
Яковлеву, пьянющую, чуть не на карачках пробирающуюся вдоль стены к
раскрытым дверям избы. Раздумий не было. Вмиг загородила дорогу:
- Тебе, Анна, нету хода в мой дом.
- В твой дом нету хода? Мне? Это за что же такая немилость?
- А за то, что в чужой дом нахрапом залезла.
- Я залезла?
Анфиса Петровна не стала больше разговаривать - выставила непрошеную
гостью на крыльцо, захлопнула за собой двери, да еще и рукой на дорогу
указала:
- Уходи, уходи, Анна! Видеть тебя не могу после того, что ты сделала с
Лизаветой, а не то что принимать в своем доме.
Нюрка откинула назад голову, захохотала:
- А родню в этом доме принимают? К примеру, когда родной сынок
напакостил... Непонятно выражаюсь? Пойди посмотри... Вещественные
доказательства налицо...
- Чего мелешь? Какие доказательства?
- А-а, какие... Какие бывают, когда парень брюхо натолкает?..
Она не охнула, не пошатнулась от этих слов - ни минуты, ни секунды не
поверила, но и отмахнуться не могла: сплетни, как огонь, в зародыше гасить
надо.
- Веди к Зойке! - приказала.
Зойка жила отдельно от матери, в старом колхозном курятнике на
задворках у медпункта. При виде нежеланных гостей, переваливших за порог ее
маленькой неказистой избенки, удивленно выгнула тонкие подрисованные брови -
она лежала на кровати, но не встала.
- Проходи, проходи, мамочка званая! - с издевкой сказала Нюрка. - Ну
мамочкой не хочешь, а бабкой-то хошь не хошь станешь. Верно говорю, Зойка?
- Загинь, к дьяволу! Налилась опять, нажоралась. Кто тебя звал?
- Да как! Она не верит.
- Чего не верит?
- Не верит, что ейный сынок тебе прививку сделал.
Зойка зло улыбнулась своими тонкими сухими губами, хотела что-то
сказать, но передумала и только вяло махнула рукой.
Свет потух в глазах у Анфисы Петровны: на Зой-киной руке она увидела
золотое кольцо, и ей сразу стало все ясно.
Господи, господи! Она целое утро сегодня искала это кольцо, все
перерыла, перевернула кверху дном, думала, потеряла, а оно вот где,
оказывается, - у Зойки на руке...
Зойка что-то кричала матери, матерь кричала Зойке, а что? Ничего не
слышала, не понимала - чудом выбралась на улицу.
Нет, знал, знал сынок дорогой, что такое это кольцо, какая святыня в
ихнем доме. Сто раз рассказывала, как отец подарил его. Родила сына, надо
идти записывать в сельсовет, а сыну и фамилии отцовской нельзя дать, потому
что матерь не в разводе. Ну как тут с ума не сойти! И вот Иван, чтобы хоть
как-то успокоить, утешить ее, надел ей на руку это кольцо, нарочно заказывал
в городе.
Пятнадцать лет она не снимала кольцо с руки и, конечно, в гроб легла бы
с ним, да четыре года назад начали пухнуть пальцы в суставах, и ей
волей-неволей с великими муками пришлось его снять...

4
Танцевали, садились за стол, снова танцевали - под радиолу, под
аккордеон, на улице, в доме, на крыльце... И так до темени, до тех пор, пока
не зажгли свет и не вспомнили про клуб.
И все это время Анфиса Петровна была на ногах, ни на минуту не присела
и не прилегла. Нашла в себе силы. Выстояла. Не испортила праздника, не
уронила фамилии Лукашиных. И только когда опустел дом, тяжело рухнула на
стул к столу.
- Останься, - сказала сыну.
- Ну мам...
- Останься, говорю! И ты, Михаил, останься.
Под окнами заревели, зарычали мотоциклы, крик, смех, визг, затем весь
этот шум-гам выкатился из заулка на дорогу и побежал в сторону клуба.
- Ну, сын, доволен проводами? Хороший стол справила мать?
- Спрашиваешь!
- А теперь другой стол будем справлять, - сказала Анфиса Петровна.
- Это в честь чего же? - спросил Михаил с усмешкой.
- А в честь того, что сына буду женить.
Михаил, зевая, устало махнул рукой: давай, мол, в другой раз пошутим.
Сегодня и без того веселья было предостаточно.
- А я не шучу, - сказала Анфиса Петровна. - Какие тут шутки, когда
криком кричать надо! - И тут она и в самом деле разрыдалась. Прорвало
плотину, которую с таким трудом воздвигала. - Он ведь с кем, с кем спутался?
С Зойкой-золотушкой. У той брюхо от него...
Михаил круто обернулся к Родьке:
- Это правда?
- Чего - правда? Разведут всякую муть - слушайте. ..
- А кольцо, кольцо отцовское? Самая дорогая память об отце, а ты... а
ты что сделал?
- Да чего я сделал? - вдруг зло засверкал черными глазами Родька, сам
переходя в наступление. -
Подумаешь, дал поносить... Убудет его? Ну возьму обратно... Сейчас
взять? Завтра?
- Гад... Сволочь! - выдохнул Михаил.
- Но, но, потише, потише, дядя Миша! Чья бы мычала, а твоя-то бы
молчала. Я еще не дошел до того, чтобы и тетке и племяннице фигли-мигли
делать...
- Родька... Родька, что говоришь? - умоляющим голосом простонала Анфиса
Петровна.
Ничто не остановило Родьку. Пиджак с вешалки сдернул, дверью бабахнул
так, что стаканы забренчали на столе, а на мать даже и не взглянул. И тут
Анфиса Петровна опять расплакалась:
- Все, все вложила в него... Ничего не пожалела... Думаю, мы с отцом
жизни не видели, пущай хоть он за нас поживет...
- Вот и зря! Этой-то жалостью и испортила парня! - рубанул сплеча
Михаил.
- Дак что же по-твоему, хороший человек только в беде родится? Хорошая
жизнь человека портит?
- А черт их знает, что их портит!
Михаил забегал по избе. И вообще, у него у самого кругом шла голова:
где теперь Вера? что причитает Раиса? Ведь наверняка все Пекашино теперь
только и делает, что треплет имя его дочери.
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован