20 декабря 2000
2211

Часть вторая: 22. Река, впадающая в пески

3 марта 1955
Дорогие Елена Александровна и Николай Иваныч! Вот вам загадочная
картинка, что это и где? На окнах -- реш?тки (правда, только на первом
этаже, от воров, и фигурные -- как лучи из одного угла, да и намордников
нет). В комнатах -- койки с постельными принадлежностями. На каждой койке --
перепуганный человечек. С утра -- пайка, сахар, чай (нарушение в том, что
ещ? и завтрак). Утром -- угрюмое молчание, никто ни с кем разговаривать не
хочет, зато вечерами -- гул и оживл?нное общее обсуждение. Споры об открытии
и закрытии форточек, и кому ждать лучшего, и кому худшего, и сколько
кирпичей в Самаркандской мечети. Дн?м "д?ргают" поодиночке -- на беседы с
должностными лицами, на процедуры, на свидания с родственниками. Шахматы,
книги. Приносят и передачи, получившие -- гужуются с ними. Выписывают
кой-кому и дополнительное, правда -- не стукачам (уверенно говорю, потому
что сам получаю). Иногда производят шмоны, отнимают личные вещи, приходится
утаивать их и бороться за право прогулки. Баня -- крупнейшее событие и
одновременно бедствие: будет ли тепло? хватит ли воды? какое бель? получишь?
Нет смешней, когда приводят новичка, и он начинает задавать наивные вопросы,
ещ? не представляя, что его жд?т...
Ну, догадались?.. Вы, конечно, укажете, что я заврался: для пересыльной
тюрьмы -- откуда постельные принадлежности? а для следственной -- где же
ночные допросы? Предполагая, что это письмо будут проверять на уш-терекской
почте, уж я не вхожу в иные аналогии.
Вот такого житья-бытья в раковом корпусе я отбыл уже пять недель.
Минутами кажется, что опять вернулся в прежнюю жизнь, и нет ей конца. Самое
томительное то, что сижу -- без срока, до особого распоряжения. (А от
комендатуры разрешение только ведь на три недели, формально я уже просрочил,
и могли бы меня судить как за побег.) Ничего не говорят, когда выпишут,
ничего не обещают. Они по лечебной инструкции должны, очевидно, выжать из
больного вс?, что выжимается, и отпустят только когда кровь уже будет совсем
"не держать". {203}
И вот результаты: то лучшее, как вы его в прошлом письме назвали --
"эвфорическое" состояние, которое было у меня после двух недель лечения,
когда я просто радостно возвращался к жизни -- вс? ушло, ни следа. Очень
жалею, что не настоял тогда выписаться. Вс? полезное в мо?м лечении
кончилось, началось одно вредное.
Глушат меня рентгеном по два сеанса в день, каждый двадцать минут,
триста "эр" -- и хотя я давно забыл боли, с которыми уезжал из Уш-Терека, но
узнал рентгеновскую тошноту (а может быть и от уколов, тут вс?
складывается). Вот разбер?т грудь-и часами! Курить, конечно, бросил -- само
бросилось. И такое противное состояние -- не могу гулять, не могу сидеть,
одно только хорошее положение выискал (в н?м и пишу вам сейчас, оттого
карандашом и не очень ровно): без подушки, навзничь, ноги чуть приподнять, а
голову даже чуть свесить с койки. Когда зовут на сеанс, то, входя в
аппаратную, где "рентгеновский" запах густой, просто боишься извергнуться.
Ещ? от этой тошноты помогают сол?ные огурцы и квашеная капуста, но ни в
больнице, ни в мед-городке их конечно не достать, а из ворот больных не
выпускают. Пусть, мол, вам родные приносят. Родные!.. Наши родные в
красноярской тайге на четвереньках бегают, известно! Что оста?тся бедному
арестанту? Надеваю сапоги, перепоясываю халат армейским ремн?м и крадусь к
такому месту, где стена мед-городка полуразрушена. Там перебираюсь, перехожу
железную дорогу -- и через пять минут на базаре. Ни на прибазарных улочках,
ни на самом базаре мой вид ни у кого не вызывает удивления или смеха. Я
усматриваю в этом духовное здоровье нашего народа, который ко всему привык.
По базару хожу и хмуро торгуюсь, как только зэки, наверно, умеют (на жирную
бело-ж?лтую курицу прогундосить: "и сколько ж, т?тка, за этого
туберкул?зного цыпл?нка просишь?"). Какие у меня рублики? а достались как?..
Говорил мой дед: копейка рубль береж?т, а рубль -- голову. Умный был у меня
дед.
Только огурцами и спасаюсь, ничего есть не хочется. Голова тяж?лая,
один раз кружилась здорово. Ну, правда, и опухоли половины не стало, края
мягкие, сам е? прощупываю с трудом. А кровь тем временем разрушается, поят
меня специальными лекарствами, которые должны повысить лейкоциты (а что-то ж
и испортить!) и хотят "для провокации лейкоцитоза" (так у них и называется,
во язычок!) делать мне... молочные уколы! Ну чистое же варварство! Да вы
поднесите мне кружечку парного так! Ни за что не дамся колоть.
А ещ? грозятся кровь переливать. Тоже отбиваюсь. Что меня спасает --
группа крови у меня первая, редко привозят.
Вообще, с заведующей лучевым отделением у меня отношения натянутые, что
ни встреча -- то спор. Крутая очень женщина. Последний раз стали щупать мне
грудь и уверять, что "нет реакции на синэстрол", что я избегаю уколов,
обманываю е?. Я натурально возмутился (а на самом деле, конечно, обманываю).
{204}
А вот с лечащим врачом мне труднее тв?рдость проявить -- и почему?
Потому что она мягкая очень. (Вы, Николай Иваныч, начали мне как-то
объяснять, откуда это выражение -- "мягкое слово кость ломит". Напомните,
пожалуйста!) Она не только никогда не прикрикнет, но и бровей-то схмурить
как следует не умеет. Что-нибудь против моей воли назначает -- и
потупляется. И я почему-то уступаю. Да некоторые детали нам с ней и трудно
обсуждать: она ещ? молодая, моложе меня, как-то неловко спросить до конца.
Кстати, и миловидная очень.
Да и школярство в ней сидит, она тоже непрошибаемо верит в их
установленные методы лечения, и я не могу заставить е? усумниться. Вообще,
никто не снисходит до обсуждения этих методов со мной, никто не хочет взять
меня в разумные союзники. Мне приходится вслушиваться в разговоры врачей,
догадываться, дополнять несказанное, добывать медицинские книги -- и вот так
выяснять для себя обстановку.
И вс? равно трудно решить: как же мне быть? как поступить правильно?
Вот щупают часто над ключицами, а насколько это вероятно, что там
обнаружатся метастазы? Для чего они простреливают меня этими тысячами и
тысячами рентгеновских единиц? -- действительно ли чтоб опухоль не начала
снова расти? или на всякий случай, с пятикратным и десятикратным запасом
прочности, как строятся мосты? или только в исполнение бесчувственной
инструкции, отойти от которой они не могут, иначе лишатся работы? Но я-то
мог бы и отойти! Я-то мог бы и разорвать этот круг, только скажите мне
истину!.. -- не говорят.
Да я б разругался с ними и уехал давно -- но тогда я теряю
с п р а в о ч к у от них -- Богиню Справку! -- а она ой-ой-ой как нужна
ссыльному! Может быть завтра комендант или опер захотят заслать меня ещ? на
триста километров в пустыню дальше -- а справочкой-то я и зацеплюсь:
нуждается в постоянном наблюдении, лечении,-- извините, пожалуйста,
гражданин начальник! Как старому арестанту отказываться от медицинской
справки? -- немыслимо!
И значит -- опять хитрить, прикидываться, обманывать, тянуть -- и
надоело же за целую жизнь!.. (Кстати, от слишком большой хитрости уста?м мы
и ошибаемся. Сам же я вс? и накликал письмом омской лаборантки, которое
просил вас прислать. Отдал -- схватили его, подшили в историю болезни, и с
опозданием я понял, что на этом меня обманули: теперь они с уверенностью
дают гормонотерапию, а то бы, может, сомневались.) Справочку, справочку
получить -- и оторваться отсюда по-хорошему, не ссорясь.
А вернусь в Уш-Терек, и чтоб опухоль никуда метастазов не кинула --
прибью е? ещ? иссык-кульским корешком. Что-то есть благородное в лечении
сильным ядом: яд не притворяется невинным лекарством, он так и говорит: я --
яд! берегись! или -- или! И мы знаем, на что ид?м.
Ведь не прошу же я долгой жизни! -- и что загадывать вдаль?.. То я жил
вс? время под конвоем, то я жил вс? время под болями,-- {205} теперь я хочу
немножечко прожить и без конвоя, и без болей, одновременно без того и без
другого -- и вот предел моих мечтаний. Не прошу ни Ленинграда, ни
Рио-де-Жанейро, хочу в нашу заглушь, в наш скромный Уш-Терек. Скоро лето,
хочу это лето спать под зв?здами на топчане, так чтоб ночью проснуться -- и
по развороту Лебедя и Пегаса знать, который час. Только вот это одно лето
пожить так, чтобы видеть зв?зды, чтоб не засвечивали их зонные фонари -- а
после мог бы я и совсем не просыпаться. Да, и ещ? хочу, Николай Иваныч, с
вами (и с Жуком, разумеется, и с Тобиком), когда будет спадать жара, ходить
степною тропочкой на Чу и там, где глубже, где воды выше колена, садиться на
песчаное дно, ноги по течению, и долго-долго так сидеть, неподвижностью
соревноваться с цаплей на том берегу.
Наша Чу не дотягивает ни до какого моря, ни озера, ни до какой большой
воды. Река, кончающая жизнь в песках! Река, никуда не впадающая, все лучшие
воды и лучшие силы раздарившая так, по пути и случайно,-- друзья! разве это
не образ наших арестантских жизней, которым ничего не дано сделать, суждено
бесславно заглохнуть,-- и вс? лучшее наше -- это один пл?с, где мы ещ? не
высохли, и вся память о нас -- в двух ладоньках водица, то, что протягивали
мы друг другу встречей, беседой, помощью.
Река, впадающая в пески!.. Но и этого последнего пл?са врачи хотят меня
лишить. По какому-то праву (им не приходит в голову спросить себя о праве)
они без меня и за меня решаются на страшное лечение -- такое, как
гормонотерапия. Это же -- кусок раскал?нного железа, которое подносят
однажды -- и делают калекой на всю жизнь. И так это буднично выглядит в
будничном быте клиники!
Я и раньше давно задумывался, а сейчас особенно, над тем: какова,
вс?-таки, верхняя цена жизни? Сколько можно за не? платить, а сколько
нельзя? Как в школах сейчас учат: "Самое дорогое у человека -- это жизнь,
она да?тся один раз." И значит -- любой ценой цепляйся за жизнь... Многим из
нас лагерь помог установить, что предательство, что губленье хороших и
беспомощных людей -- цена слишком высокая, того наша жизнь не стоит. Ну, об
угодничестве, лести, лжи -- лагерные голоса разделялись, говорили, что цена
эта -- сносная, да может так и есть.
Ну, а вот такая цена: за сохранение жизни заплатить всем тем, что
прида?т ей же краски, запахи и волнение? Получить жизнь с пищеварением,
дыханием, мускульной и мозговой деятельностью -- и вс?. Стать ходячей
схемой. Такая цена -- не слишком ли заломлена? Не насмешка ли она? Платить
ли? После семи лет армии и семи лет лагеря -- дважды семи лет, дважды
сказочного или дважды библейского срока -- и лишиться способности вызнавать,
где мужчина, где женщина -- эта цена не лихо ли запрошена?
Вашим последним письмом (дошло быстро, за пять дней) вы меня
взбудоражили: что? у нас в районе -- и геодезическая экспедиция? {206}
Это что б за радость была -- стать у теодолита! хоть годик поработать
как человек! Да возьмут ли меня? Ведь обязательно пересекать комендантские
границы и вообще это вс? -- трижды секретно, без этого не бывает, а я --
человек запачканный. "Мост Ватерлоо" и "Рим -- открытый город", которые вы
хвалите, мне теперь уже не повидать: в Уш-Тереке второй раз не покажут, а
здесь, чтобы пойти в кино, надо после выписки из больницы где-то ночевать, а
где же? Да ещ? и не ползком ли я буду выписываться?
Вы предлагаете подбросить мне деньжишек. Спасибо. Сперва хотел
отказаться: всю жизнь избегал (и избег) быть в долгах. Но вспомнил, что
смерть моя будет не совсем безнаследная: бараний уш-терекский полушубок --
это ж вс?-таки вещь! А двухметровое ч?рное сукно в службе одеяла? А перяная
подушка, подарок Мельничуков? А три ящика, сбитых в кровать? А две кастрюли?
Кружка лагерная? Ложка? Да ведро же? Остаток саксаула! Топор! Наконец,
керосиновая лампа! Я просто был опрометчив, что не написал завещания.
Итак, буду вам благодарен, если пришл?те мне полторы сотни (не
больше!). Ваш заказ -- поискать марганцовки, соды и корицы -- принял.
Думайте и пишите: что ещ?? Может быть, вс?-таки, облегч?нный утюг? Я припру,
вы не стесняйтесь.
По вашей, Николай Иванович, метеосводке вижу, что у вас ещ?
холодновато, снег не сош?л. А здесь такая весна, что даже неприлично и
непонятно.
Кстати, о метео. Увидите Инну Штр?м -- передайте ей от меня очень
большой привет. Скажите, что я о ней часто здесь...
А может быть -- и не надо...
Ноют какие-то неясные чувства, сам я не знаю: чего хочу? Чего право
имею хотеть?
Но когда вспоминаю утешительницу нашу, великую поговорку: "было ж
хуже!" -- приободряюсь сразу. Кому-кому, но не нам голову ронять! Так ещ?
побарахтаемся!
Елена Александровна замечает, что за два вечера написала десять писем.
И я подумал: кто теперь так помнит дальних и отда?т им вечер за вечером?
Оттого и приятно писать вам долгие письма, что знаешь, как вы прочт?те их
вслух, и ещ? перечт?те, и ещ? по фразам перебер?те и ответите на вс?.
Так будьте вс? так же благополучны и светлы, друзья мои!
Ваш Олег

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован