20 июня 2000
2078

Часть вторая. глава восьмая

1
Из дому, то есть из деревни, вышли порознь, Лиза даже кузов с собой
прихватила - вроде как за травой в навины отправилась, потому что не приведи
бог напороться на Паху-рыбнадзора: и бредень отберет и штрафом огреет.
Сошлись у Терехина поля. Быстро спрятали кузов под рябиновым кустом,
быстро разобрали меж собой бредень, старый берестяной туес, с которым ходили
по рыбу, сумку с хлебами - и дай бог ноги.
Дух перевели, когда вышли на лесную дорогу. Тут Вера два пальца в рот и
соловьем-разбойником засвистела на весь лес.
- Ну, девка, девка! - пожурила ее Лиза. - До каких пор в парня-то
играть будешь?
Вера стрельнула в тетку своим карим бедовым глазом, и Лиза рассмеялась.
Не могла она долго сердиться на племянницу. Все - Михаил, Раиса, Лорка - все
отвернулись от нее, когда родила она своих несчастных двойнят, а Вера
прибежала ее поздравлять - с цветами, с конфетами, как в кино. И вчера
только из Москвы приехала - тоже к тетке объявилась.
Сверху сильно припекало. По еловым стволам, всегда с обрубленными
сучьями возле дороги, белыми ручьями стекала смола, злые оводы жгли сквозь
напотевшую кофту, слепили глаза. И пыль, пыль била из-под ноги. Это на
лесной-то суземной дороге, где всегда, и летом и осенью, бредешь по колено в
грязи...
Вера и Родька скоро убежали вперед. Какое-то время они кричали,
дурачились - звон стоял по всему лесу, - а потом голоса стали тише, тише, а
потом и вовсе смолкли. Лиза осталась сама с собой.
Она шла, склонив голову, по лесной дороге, пересчитывала босыми ногами
коренья и валежины, и иные дни, иные времена вспоминались ей. И
перво-наперво вспоминался тот день, когда она впервые по этой дороге шагала
на Синельгу. С братьями - с Михаилом, с Федюхой, гордо восседающим на коне,
со своими любимыми близнятами, которые, как синички, всю дорогу щебетали и
тенькали от радости. И было ей тогда семнадцать лет. И она вся трепетала,
вся искрилась, как молоденькая березка на солнце в летний день. Вся была
ожиданием новой жизни, нового счастья. И думалось, верилось тогда и ей и
братьям: не просто на Синельгу комариную идем. Не просто лесную дорогу
топчем. В жизнь, в большой мир прокладываем колею - свою, пряслинскую. А
теперь? Что сталось теперь со всеми ими? Где та дружная пряслинская семья?
Она не оправдывала себя, не обеляла. И Михаил вечор шумел и топал
ногами - заслужила. Нет ей прощенья! Никакими молитвами, никакими покаяньями
не замолить вину перед Степаном Андреяновичем. Человек надеялся на нее как
на стену, как на скалу, все, что было самого дорогого в жизни, отдал ей -
дом отписал свой. На, бери на веки вечные, будь хозяйкой животу моему. А
она? Что сделала она?
Лиза присела на старый еловый выворотень, на котором испокон веку
отдыхают люди, и навзрыд зарыдала.
Все, все она пережила, все вынесла: измену мужа, смерть взрослого сына,
немилость старшего брата, позор и стыд за незаконнорожденных детей, а вот
видеть в своем заулке Борьку - нет, нет, эта пытка была свыше ее сил.
Все эти двадцать лет уговаривала себя: что ей Борька? Какой смысл
убиваться из-за того, что он доводится сводным братом Васе? Да разве впервой
ей такое? В Заозерье еще раньше Борькиного рожденья сводная сестрица
объявилась - когда близко к сердцу принимала!
Ничего, никакие уговоры не помогли. Увидит, встретит на улице Борьку -
так и оборвется сердце, так и бросит в немочь, потому что не Вася ее, а он,
Борька, всеми выходками, всеми повадками вышел в Егоршу. Даже слюну сквозь
зубы, как Егорша, сплевывал.
И вот в тот вечер, когда она, возвращаясь от Пахи-рыбнадзора, увидела в
своем заулке Борьку с матерью, увидела, как они втаскивают в переднюю избу
комод, она сразу поняла: не жить ей под одной крышей с Борькой. Ночи одной
не выдержать. Любую муку, любую казнь готова принять ради дома, но только не
эту...
Лиза сняла с головы плат, вытерла зажарелое, разъеденное потом и
слезами лицо, встала. Нельзя давать волю слезам. Не затем пошла она на
Синельгу, чтобы сидеть в лесу да лить слезы.
- Ве-е-ра-а! Родька-а-а!
Ответа она не дождалась: далеко убежала молодежь. И Лиза зачастила
ногами, стала все больше и больше разгонять себя.

2


Анфиса Петровна говорила им: нету ноне в Синельге рыбы. Не меряйте зря
дороги - без вас давно вымеряны. И верно: они с добрую версту проволокли
бредень - и хоть бы какая-нибудь рыбешечка запуталась. Да и мудрено быть
рыбешечке в нынешнюю жару. Плесы и ямы пересохли, заросли тиной и ряской, а
о перекатах да протоках и говорить нечего: где вода жиденькой косичкой
заплетается, а где и совсем нету.
- Может, домой пойдем? - предложила Лиза.
Родька сразу согласился: надоело продираться сквозь дремучие кустарники
да бить и колоть ноги о камешник. Но Вера и слышать не хотела.
- Возвращаться домой с пустыми руками? Да вы что! Не знаете, что такое
рыбалка да охота? Час зря, два зря, а на третий - озолотились.
И опять побрели вниз по речонке, опять начали буровить пересохшие ямы и
плесы, греметь дресвой в порогах.
Жара нещадная, травища, выломки (лет десять уж не ставят сена на
Синельге) и гнус. В те годы у гнуса была все-таки очередность: днем, в
солнцепек, овод разживается, а комар по вечерам да ночью. А нынче все вдруг
- и оводы и комары. И никакая мазь не помогала от них.
Когда добрались до крутой, красной, как раскаленная печь, щельи,
сделали передых. Бредень и туес оставили в лопухах у воды - сил не было
тащить в пригорок, - а сами нырнули в белопенную пахучую таволгу - может,
хоть тут немного отдышатся.
Лиза так набродилась, так вымоталась, что, как только почувствовала
вокруг себя травяную свежесть, так и в дрему, да и Родька, привалившийся к
ней сбоку, похоже, запосвистывал носом, а Вера... Что за неугомонная девка?
Откуда в ней столько силы?
Живо натаскала сучьев, живо запалила огонь.
- Вставайте, сони! У огня надо спасаться от гнуса.
И тут они и в самом деле ожили. От смолистых еловых лап - это уж Родька
постарался - повалило таким густым дымом, что ни один овод, ни один комар не
мог к ним подступиться.
Лиза разложила еду на белом платке, принесла ключевой воды из ручья, и
начался пир: слаще всякого пирога показался ломоть ржаного, круто
посоленного хлеба, запиваемый холодной водой.
- Место-то знаете, нет, как называется? - спросила Лиза, окидывая
глазами белую от ромашек поляну, на которой они сидели. - Ставровская изба.
Тут вот она, изба-то, стояла, у леса. После войны мы тут нашей семьей сено
ставили...
- Слыхали, слыхали, Ивановна! Голодали, работали не разгибаясь от зари
до зари, а мы не ценим. Давай, тетка, что-нибудь поновее. Я дома от папы
этого наслышалась. И в Школе на обществоведении хватает.
- У меня мамаша эти политинформации тоже мастерица читать, - сказал
Родька.
- Да ведь эти политинформации - наша жизнь! - рассердилась Лиза.
Но больше распространяться о прошлом не стала. Хорошая девка Вера, и
Родька по нынешним временам неплохой парень, но говорить о старых временах,
о войне, о том, какого лиха хлебнули их отцы, матери после войны, - это они
с одного слова на третье слушают. Не могут поверить, что так можно было
жить, мучиться. Да, по правде сказать, она и сама иной раз ловила себя на
том, что все пережитое когда-то ими сегодня кажется ей каким-то бредом и
небылью.
Вера вдруг ни с того ни с сего начала снимать с себя кофту.
- Ты чего? Не загорать ли вздумала на оводах да на комарах?
- Хочу холодный душ в ручье принять.
- Не смей, не смей этого делать! Долго простуду схватить?
Вера и ухом не повела. Раз что втемяшила, вбила себе в голову, лоб
расшибет, а сделает.
Скинула кофточку, скинула шаровары и к ручью. А за ней во всю прыть
Родька.
Затрещали, закачались кусты, смех, визг, водяные брызги радугой
вспыхнули над ручьем. А потом Вера и Родька, оба голые, мокрые, с вениками в
руках, выскочили на пожню и со смехом, с криком стали гоняться друг за
другом. И Лиза, глядя на их молодую игру, вдруг вспомнила тот день, когда на
этой вот самой пожне Михаил нещадно лупил хворостиной Федюху. Лупил за то,
что тот, поставленный на уженье, с голодухи тайком от них съел какую-то
рыбешку.
И опять она стала думать о жизни, о пережитом, о том, как вот тут, на
этих самых пожнях, заросших дикой травой и кустарником, страдали они,
Пряслины, свою первую страду.
Не приведи бог еще раз пережить голод, который они пережили в войну и
после войны, не приведи бог, чтобы еще раз вернулись те страшные времена,
когда ребята всю зиму, сбившись в кучу, отсиживались на печи. И все-таки,
все-таки... Никогда у них, у Пряслиных, не было столько счастья и радости,
как в те далекие незабываемые дни. Одна только первая их страда чего стоит!
Выехали на Синельгу - все мал мала меньше, думалось, и зарода-то им никогда
не поставить: ведь первый раз, - когда с косками вышли на пожню, и косарей
не видать. С головой скрыла трава. А поставили. Один зарод поставили,
другой, третий. И с тех пор голый выкошенный луг, с которого убрано сено,
стал для Лизы самой большой красой на земле.
Но только ли одна она со сладким замиранием сердца ворошила в своей
памяти то далекое прошлое? А старухи, вдовы солдатские, бедолаги старые, из
которых еще и поныне выходит война? Уж их-то, кажись, от одного поворота
головы назад должно бросать в дрожь и немочь. Тундру сами и дети годами ели,
похоронки получали, налоги и займы платили, работали от зари до зари,
раздетые, разутые... А ну-ко, прислушайся к ним, когда соберутся вместе? О
чем говорят-толкуют? О чем чаще всего вспоминают? А о том, как жили да
робили в войну и после войны.
Вспоминали, охали, обливались горючей слезой, но и дивились. Дивились
себе, своим силам, дивились той праведной и святой жизни, которой они тогда
жили. А все дрязги, все свары, вся накипь житейская - все это забылось, ушло
из памяти, осталась только чистота, да совестливость, да братская спайка и
помочь. И недаром как-то нынешней весной, когда собравшиеся у нее старухи по
привычке завели разговор о войне, старая Павла со вздохом сказала: "Дак ведь
тогда не люди - праведники святые на земле-то жили".

3


Первую щучонку - на пол-аршина - заарканили под Антипиной избой, возле
старых выломок, где на веку никакой рыбы не бывало. Место темное,
непроглядное- да с чего пойдет туда рыба? Но Вера настояла: должна же где-то
быть! Не могла вся передохнуть.
И вот с первого загруза щука. А потом за черный топляк перевалили -
опять щука, да побольше первой, с доброе топорище.
Ну уж тут они порадовались - и смеялись, и скакали, и чуть ли не
обнимались, а Вера, та даже поцеловала щуку в склизкую морду: так, мол,
скорее рыба пойдет на них.
После этого они с новыми силами, с новым запалом еще часа два бороздили
речонку. И ничего. Ни единой души.
- Дураки мы, вот что! - рассудила неунывающая Вера. - Да рыба-то вся
давно скатилась к устью. С чего она тут будет, когда все пересохло? Айда на
Пинегу!
- На Пинегу? - ахнула Лиза. - Да ведь это верст пять шлепать.
- Ну и что? Нечего, нечего, Ивановна, лениться. Раз пошли за рыбкой,
терпи.
Лиза обернулась за поддержкой к Родьке - тот всех пуще вымотался, один
через все мысы и заросли мокрый бредень таскал, - но разве Родька вояка
против Веры?
Пожни, слава богу, пошли пошире, комара стало меньше, ветерок начал
прополаскивать зажарелое тело. Молодежь ожила. Опять пошли шутки, игры:
бросят бредень, бросят туес в траву и носятся как шальные по некошеным
пожням. А для Лизы была пытка, мука мученская идти по задичалой Синельге.
Она как-то уже свыклась с мыслью, что сена по верховью речонки не
ставят, но чтобы то же самое запущенье было и в понизовье, в самых сенных
пекашинских угодьях, - нет, это для нее было внове.
Да что же это у нас делается-то? - спрашивала она себя то и дело. Куда
же это мы идем? В войну все до последней кулижки выставляли одни бабы,
старики, ребятишки, а сейчас в совхозе полно мужиков, полно всяких машин,
всякой техники - легче работать стало. А почему дела-то в гору нейдут?
Может, оттого, что по-старому робить разучились, а до машин, до всей этой
техники умом еще не доросли?
Зря, зря они топали пять верст. Зря она уступила племяннице, не
настояла на своем. Бывало, к устью-то Синельги подходишь - песни петь
хочется: коромыслом радуга. А сейчас подошли - и воды живой нет. Лужи,
курейки, заросшие ряской, - все русло завалило, засыпало песком.
Вера, однако, не думала сдаваться.
- Рыбы нет, за красной смородиной на Марьюшу пойдем. Да за малиной.
- Какая по нонешней жаре малина? - попыталась образумить ее Лиза.
- Пойду! - заупрямилась Вера. - Да я еще и папины зароды сейгод не
видала.
- Ну как хошь, как хошь, - сказала Лиза. Тут она ничего не могла
возразить племяннице, потому что, по правде сказать, ей и самой хотелось бы
взглянуть на труды брата, но дома ее ждали дети малые, братья - пришлось
взнуздать себя.
4

Зачем она пошла берегом?
Чтобы речной свежести вдохнуть? Чтобы людям на глаза не попадаться?
Людей возле реки не было - редко кто нынче шастает песчаной бережиной,
но куда уйдешь, где скроешься от собственных дум?
Обступили, начали жалить - хуже злых оводов.
Сколько она за эти дни передумала, сколько пыталась уяснить хоть себе
самой, что натворила, наделала, и не могла. Нет таких слов в языке
человеческом, чтобы все это объяснить. И что же удивительного, что все, все
- Анфиса Петровна, Петр, Михаил, доярки, - все ругали и осуждали ее. Все,
кроме Григория.
Григорий понял ее, сердцем почувствовал, что она не может иначе.
- Гриша, я ведь к Семеновне надумала перебираться, - так она сказала
брату на другой день после того, как в ставровский дом въехала Нюрка с
Борькой. - Что скажешь?
- Ну и ладно, сестра, - ответил Григорий. Раскаленный песок и дресва
немилосердно жгли босые ноги (тапочки не спасали), душной смоляной волной
окатывало сверху, с угора, где рос ельник, глаза резало от воды, от солнца,
и она шла этим адищем как последняя грешница, как пустынножительница Мария
Магдалина, о которой, бывало, любила рассказывать покойная Семеновна.
Судиться, судиться надо. И с Егоршей и с Нюркой судиться, твердила себе
Лиза. Но стоило ей только представить въяве - она и Егорша на суде - и у нее
подкашивались ноги, голова шла кругом.
Она мучила, терзала себя всю дорогу, всю дорогу думала, что ей делать,
но так ни на что решиться и не могла. И когда она вышла на пекашинский луг и
впереди на косогоре увидела ставровский дом, она пала под первый куст и
отчаянно заплакала.
Уж коли голова нисколько не варит, не работает, так надо хоть
выплакаться. И за сегодняшний день и за завтрашний. Потому что дома ей
нельзя плакать, потому что из-за всей этой истории с домом у Григория
вот-вот начнутся опять припадки.
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован