16 июня 2000
1901

Часть вторая. глава вторая

ГЛАВА ВТОРАЯ


1


Его только что не вытащили из бани.
В кои-то поры выбрался с Марьюши смыть с себя страдный пот (жуть жара,
съело кожу), в кои-то поры решил себя побаловать березовым веничком, так
нет, не имеешь права. Поля, уборщица, вломилась прямо в сенцы: срочно, сию
минуту к управляющему!
И вот что же он увидел, что услыхал, когда переступил за порог
совхозной конторы?
- Надоть повысить... Надоть поднять... Надоть мобилизовать...
Суса-балалайка бренчала. А лучше сказать, лайка-балалайка (недотянул
тут Петр Житов), потому что с музыкой-то она только кверху, а вниз - с лаем.
Михаил ошалело посмотрел на управляющего, на заседателей (человек
одиннадцать томилось в наглухо запечатанном помещении) и - что делать -
пошел на посадку, благо охотников до его деревянного диванчика возле
печки-голландки не было.
На этот дряхлый, жалобно застонавший под ним диванчик он впервые сел
еще тридцать лет назад четырнадцатилетним парнишкой, и тогда же, помнится,
появилась в ихнем сельсовете Сусанна Обросова. И вот сколько с тех пор воды
утекло, сколько всяких перемен произошло в жизни, а Суса как наяривала в
свои три струны, так продолжает наяривать и поныне. И все равно ей, дождь
ли, мороз на дворе или вот такая страшная сушь, как нынче, - бормочет одно и
то же: надоть... надоть... надоть...
Прошлой осенью уж проводили было на пенсию, думали, наконец-то вздохнем
- нет, не можем без балалайки: бригадиром по животноводству назначили. ..
На этот раз Суса бренчала насчет пожаров. Дескать, большое испытание...
стихия... и надоть с честью выдержать... показать всему миру, на что
способен советский человек...
Ясно, сказал себе Михаил и еще раз недобрым взглядом обвел контору:
самонакачка идет. Так нынче. Сперва начальство себя распаляет, себе
доказывает: то-то и то-то надо делать, к примеру сев весной провести, корма
в страду заготовить, - потом уж выходит на народ.
- На пожар придется ехать, Пряслин, - объявил Таборский, когда кончила
Суса. - Сами-то мы покамест не горим, за нас господь бог - хорошо молятся
старухи, - но у соседей жарко, два очага. - Он поднял со стола бумажку. -
Согласно этой вот разнарядочке тридцать пять человек от нас требуется.
Двадцать пять мы отправили, а где взять остальных?
- Хватает народу-то. - Михаил отер ладонью мокрое лицо. Нет ничего
хуже, когда не пропаришься: изойдешь потом. - Я вечор с Марьюши ехал -
ходуном ходит клуб. Кругом дым, чад, а там как черти скачут.
Таборский ухмыльнулся:
- Эти черти по другому ведомству скачут. Отпускники, студенты. Ты вот в
Москве был - много тебя там на работу посылали?
Одобрительный хохоток прошуршал по конторе: ловко причесал управляющий.
- И учти, - строго кивнул Таборский, - не тебя первого посылают.
Девятнадцать человек пришлось снять с сенокоса, так чтобы потом не было:
Таборский со мной личные счеты сводит.
Михаил вскипел:
- Ты не со мной счеты сводишь! С коровами.
- С коровами?
- А как? Половину людей с пожни снял - что коровы-то зимой жрать будут?
Але опять как нонешней весной - десять коров под нож пустим?
- К твоему сведению, Пряслин, нынешняя зимовка по всему району в
труднейших условиях проходила. Понятно тебе?
Это уже Пронька-ветеринар, или доктор Скот, как больше зовут его. в
Пекашине. Все время, гад, водил носом да кланялся (с утра под парами), а тут
только на мозоль наступили - как из автомата прострочил. А раз Пронька
отреагировал, то как же Сусе-балалайке не ударить в свои струны? Вместе на
тот свет совхозную скотину отправляем, вместе весной акты подписываем.
- Я не знаю, как с тобой и говорить ноне, Пряслин. В Москву съездил -
никто тебе не указ. Когда же это на пожар отказывались?
- Да я не отказываюсь! С чего ты взяла?
- Нет, отказываешься! - еще раз показал свои зубы Пронька. - Целый час
базар устраиваешь.
- Кончать надо с этой колхозной анархией! Раз у человека сознательности
нету, дисциплинка есть.
- Ты про колхозную анархию брось! Сознательный выискался! А где этот
сознательный был, когда мы тут, в Пекашине, с голоду пухли? Ты когда в
колхоз-то вернулся? После пятьдесят шестого, когда на лапу бросать стали?
Афонька-ГСМ, то есть завскладом горюче-смазочных материалов - это он
про сознательность завел, - просто завизжал:
- Ты еще молокосос передо мной! У тебя молоко на губах еще не обсохло,
когда я на ударных стройках темпы давал.
- Ти-и-хо! - во весь голос рявкнул Таборский, а затем озорновато, с
прищуром оглядел всех. - Запомните: нервные клетки, учит медицина, не
восстанавливаются. Давай, Пряслин, твое конкретное предложение. А
размахивать руками мы все умеем.
Михаил понимал: все равно ему всех не переговорить. Да и кто он, черт
тя дери, чтобы разоряться? Управляющий? Бригадир? И он встал.
- Ну вот видишь, - сказал Таборский, - дошло дело до конкретности - ив
кусты...
- Да я хоть сейчас, не сходя с места, бригаду составлю!
- Ну-ко, ну-ко, интересно...
- Интересно? - Михаил глянул за окошко - вся деревня в дыму, глянул на
ухмыляющегося Таборского (этому свои нервные клетки дороже всего) и вдруг,
зло стиснув зубы, начал всех пересчитывать, кто был в конторе.
Одиннадцать человек! Целая бригада. Из одних только заседателей. А
ежели еще добавить управляющего, ровнехонько дюжина получится.

2


Сколько раз говорил он себе: спокойно, не заводись! Почаще включай
тормозную систему. Сколько раз жена его наставляла, упрашивала: не лезь, не
суй нос в каждую дыру! Все равно ихний верх будет. Нет, полез. Не выдержал.
Да и как было выдержать?
Сидят, мудруют, сволочи, как бы кого с сенокоса выцарапать да на пожар
запихать, а то, что скотина без корма на зиму останется, на это им
наплевать. Вот он и влупил, вот он и врезал. Внес конкретное предложение.
Ух какая тут поднялась пена!
- Безобразие! Подрыв!
- Докуда терпеть будем?
- Выводы, выводы давай!
Пронька-ветеринар надрывается - глаза на лоб вылезли, Устин Морозов
кулачищем промасленным размахивает, Афонька-ГСМ слюной брызжет... Ну просто
стеной, валом на него пошли. И только одна, может, Соня, агрономша, по
молодости лет глотку не драла да еще Таборский ни гугу.
Есть такие: стравят собак и любуются, глядючи со стороны. Так вот и
Таборский: развалился поперек стола и чуть ли не ржал от удовольствия...

Вы не вейтеся, черные кудри,
Над моею буйной головой...

Что за дьявол? Почудилось ему, что ли? Кому приспичило в такое время
про черные кудри распевать?
Не почудилось. Филя-петух в белой рубахе выписывал восьмерки на горке
возле клуба. А где накачался, ломать голову не приходилось. У Петра Житова
на Егоршиных встретинах - Михаил еще вечор, когда приехал домой с сенокоса,
узнал про возвращение своего бывшего шурина.
Он не закрыл в эту ночь глаз и на полчаса - всю жизнь свою перекатал,
перебрал заново. И сегодня утром, когда топил баню, а потом мылся, тоже ни о
чем другом думать не мог кроме как о Егорше, о их былой дружбе...
Пожары, видать, совсем близко подошли к Пекашину. От дыма у Михаила
першило в горле, слезы накатывались на глаза, а когда он, миновав широкий
пустырь, вошел в тесную, плотно заставленную домами улицу, его даже потянуло
на кашель.
Он хорошо понимал, из-за чего взъярились его друзья-приятели в
кавычках. Он насквозь видел этих прощелыг.
"Анархия... Безобразие... Подрыв..." Как бы не так! На пожар не хочется
ехать - вот где собака зарыта. А все эти словеса для дураков, для отвода
глаз. Вроде дымовой завесы. Как спелись, сволочи, еще в колхозе, так и
продолжают жить стаей. И только наступи одному на хвост - сразу все
кидаются.
Да, вздохнул Михаил и кинул беглый косой взгляд на вынырнувший слева
аккуратненький домик Петра Житова, веселую жизнь ему теперь устроят. Выждут,
устерегут, ущучат. Отыграются! Ежели не на нем самом, так на жене, а ежели
не на жене, так на дочерях.
Три года назад - колхоз еще был - он вот так же, как сегодня, сцепился
с Пронькой-ветеринаром на правлении. Из-за коровы. Сукин сын подбросил
колхозу свое старье якобы на мясо, а взамен отхапал самую дойную буренку. И
что же? Анна Евстифеевна, Пронькина жена, учительница, целый год отравляла
жизнь его Вере, целый год придиралась по всякому пустяку.
У Петра Житова на крытом крыльце пьяно похохатывали - не иначе как
травили анекдоты, - потом кто-то, расчувствовавшись, со слезой в голосе
воскликнул:
- Егорша! Друг!..
И эх как захотелось ему сделать разворот да вмазать этому другу! Заодно
уж со всеми гадами рассчитаться. За все расплатиться. За Васю. За себя. За
Лизку. Да, и за Лизку. От него, от Егорши, все пошло...

3


Раисе не надо было рассказывать, что случилось в совхозной конторе. По
его лицу все прочитала.
- Я не знаю, что ты за человек. Думаешь, нет ты в Пекашине жить?
- Ладно, запела! Собирай хлебы - на пожар надо ехать.
- На пожар! - удивилась Раиса. - А сено-то как? Три гектара, говорил,
скошено - кто будет за тебя прибирать?
- А это ты уж управляющего спроси. Я тоже хотел бы, между протчим, это
знать, - сказал Михаил и зло сплюнул: когда он перестанет с егоршинскими
выкрутасами говорить?!
Тут вдруг залаял Лыско - в заулок с косой на плече вползала старая
Василиса.
Раиса сердито замахала руками:
- Иди, иди! Не один мужик в деревне. Взяли моду - за всем переться к
нам.
В общем-то, верно, подумал Михаил, старушонки, тридцать лет как война
кончилась, а все тащатся к нему. Косу наладить, топор на топорище насадить,
двери на петлях поднять - все Миша, Миша... Да только как им к другим-то
мужикам идти? К другим-то мужикам без трояка лучше и не показывайся. А много
ли у этих старушонок трояков, когда им пенсию отвалили в двадцать рэ? Это за
все-то ихние труды!
Он шумел где только мог: опомнитесь! Разве можно на две десятки
прожить? Да этих старух за ихнее терпенье и сознательность, за то, что
годами задарма вкалывали, надо золотом осыпать. А ежели у государства денег
нету - скиньте с каждого работяги по пятерке - я первый на такое дело
откликнусь.
- Егоровна! - крикнул Михаил старухе (та уже повернула назад). - Чего
губы-то надула? Когда я отказывал тебе?
- Вот как, вот как у нас! Своя коса не строгана, я хоть руками траву
рви, а Егоровна - слова не успела сказать - давай...
- Да где твоя коса, где?
Тут Раиса разошлась еще пуще:
- Где коса, где коса?.. Да ты, может, спросишь еще, где твои штаны?
Михаил кинулся в сарай с прошлогодним сеном - там иной раз ставили
домашнюю косу, но разве в этом доме бывает когда порядок? Поколесил через
весь заулок в раскрытый от жары двор.
Коса была во дворе.
Весь раскаленный, мокрый, он тут же, возле порога начал строгать косу
плоским напильником и вот, хрен его знает как это вышло, порезал руку. Среди
бела дня. Просто взвыл от боли.
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован